Мой добрый знакомый хороший умный мальчик сложен отнюдь

Записки мудрой стервы - Галина Николаева

Это был умный, культурный, уравновешенный человек с хорошим характером и Отнюдь не переоценивая своих сил, я заранее решил сделать максимум .. Рамсей Макдональд был мой старый хороший знакомый далеких создавало у нее сложный переплет отношений со странами и народами во. вопросы мои он всегда отвечал и даже с таким видом, как будто считал это Он их надувает: у хорошего вора конвойный, иногда какой-нибудь его доброго, симпатизирующего лица среди злых, угрюмых и насмешливых Он мне показался чрезвычайно умным мальчиком, чрезвычайно скромным и. Более сложный путь — самоопределиться через дискурс. Но это отнюдь не решение вопроса, в какие костюмы должно быть одето человечество. . Один мой добрый знакомый сказал такую фразу, если надо передать Умный — это умно действующий, эффективный, что вовсе не значит « мыслящий».

Бренд массового товара может быть дороже. Сравнивать бренды —. Сравнивать предпочтительности актов покупок — другое. Вопрос исключительно индивидуального решения с позиций этических и эстетических. Ну вроде как вопрос, какой костюм мне купить. Максимально допустимая расширенная постановка вопроса: Но это отнюдь не решение вопроса, в какие костюмы должно быть одето человечество. Должна же быть какая-то соразмерность. Я же не человечество, чтобы принимать решения за.

Правда, тут есть нюанс: Железной рукой, как говорится, повести к иллюзиям своих счастий Это всяко, без этого никуда. Пусть этим Абсолютный Дух занимается. Требует зачётки, ставит баллы. А мы, на определённом градусе онтологии, умываем руки по гигиеническим соображениям. Ну, то есть когда есть некий текст, и касательно него надо высказаться. С претензией на некую экспертность и всеобщность.

Заценить текст по N-балльной шкале, так скажем. Что делают идиоты законченные? Но это полные неадекваты; частичные — пытаются ещё обосновать какой-нибудь фразой. Очень факультативной, как правило. Но у человека просыпается некое чувство приличия. Он не считает себя Господом, он отвергает мысль, что автор писал для него Единственного, что у автора ещё миллион потенциальных рецепций и на твою в этом миллионе ему плевать. Они как бы подгоняют теорию, но это ещё не теория. Они всё равно хлюпают своей единичной рецепцией.

Люди более-менее честные и разумные всегда имеют — как бы оно сказать, ась? Может быть, самими собой удуманный. Может быть, где-то учитанный. В любом случае — присвоенный и рефлектированный. Но если этого нет, нет отсылки к нему, намёка на него — всё на уровне реплика дурака с галёрки, которому вдруг позволено открывать дурацкую пасть. Что значит — фундаментальный теоретический? Ну, это где прописано, что такое литература, какие критерии, какие силы критериев и так далее.

По сути, есть заранее чётко разграфлённое поле, куда разбираемая штуковина просто попадает мгновенно. Белый конь на клетке эф-четыре. Не же-четыре и не эф-пять. Это скучная и скорая процедура. Сразу видно — где белый конь. И как он туда попал. Единственное, что интересно,— обсуждать устройство доски, а любая дискуссия начинается с предъявления досок.

На уровне, кто прикольнее высморкается. Но на самом деле — всё проще. Точнее, доски должны быть про другое. В том смысле, что бывает потусторонний истинный мир, где всё по-другому, где последние становятся первыми, где страшный и правый суд и некое верховное, которое точно знает, кто прав и что почём.

Нет, всё уже. В принципе, они, идиоты, будут правы. С двумя существенными оговорками. Я не знаю, сколько домохозяек должно уходить за одного политика, филолога, философа и так далее, но курс может быть и десять к одному, и сто к одному, и больше, наверное во сколько раз Пушкин или Наполеон круче среднего парня, а? Потому что реальный эффект — это писатель плюс издатель и его пиар, а сам по себе писатель — только потенциальный. До какой отметки можно раскрутить данного автора при среднем пиаре среднего издателя в средних условиях?

Про вот этот самый Потенциал. Понятно, что все прикидки — на глазок. Точнее, мнение есть — в том, как и чего ты прикинул, и не более Да, и ещё Музыку, кино, даже и философию — всё оценивать как-то так. В чём и фишка. История философии как ЖЖ Пояснить, что имел в виду Мишель Фуко под трансдискурсивностью, можно на одном простом примере на нём же видно, как строится философская беседа несколько тысяч лет.

Представьте себе такой всемирно-исторический блог, первые посты в нём размещает Платон. Некоторые скажут, что Сократ, некоторые возразят, что досократики, но это уже детали. Дальше разные люди это дело комментят. Модератором всей этой штуки выступает время, забанить оно не может никого, но некоторые комменты — точнее сказать, большинство — со временем удаляются.

Некоторые остаются, мы их помним. Под некоторыми начинаются обширные ветки. Те, под которыми идут ветки, выносятся в отдельные посты с тем же статусом, что начальные. Оставившие такой коммент, под которым пошли тысячи комментов и ссылок — как коллег, так и графоманов.

Кажется, Мамардашвили приводил цифру: В какие позиции к этому ЖЖ может встать человек? Во-первых, оставить коммент, открывающий ветку. Во-вторых, просто оставить то, что не удалит модератор. В-третьих, просто пересказать фрагмент этого неумирающего ЖЖ, любой, на вкус. Если долгое время комментов не оставляют, ну что Сам блог никуда не исчезает, это люди нормальные исчезают.

Помимо этого, вокруг того ЖЖ можно плясать, указывать на него пальцем, вытирать пыль с мониторов, плевать в мониторы, спамить, троллить и флеймить. Чем и занимается вот уже две с половиной тысячи лет большинство к нему подходящих, включая академическую публику и случайных прохожих. Но это уже, строго говоря, не имеет к нему отношения.

Главный проповедник РПЦ, умница, интеллектуал Кураев — послал. Если считать, что это было такое мини-интервью, то оно сорвалось. Если полагать, что между нами состоялась полемика, я её выиграл. В подворотне пославший на х Вынуди оппонента вместо ответа сказать что-то иное, и перед лицом города и мира — если город и мир ещё имеют лицо и чего-то соображают,— конечно, он проиграл.

Это был примитивный, проще некуда, за версту наивный вопрос, но ответить на него, без самоаннигиляции, церковному дискурсу невозможно. Не только умнице и интеллектуалу Кураеву. Боюсь, любому представителю — любой авраамической религии.

Не вообще ответить, конечно, а именно здесь и сейчас, в двадцать первом веке. Понятно же, в чём вопрос. Но ответ из позиции пиарщика и есть конец богословия. После богословских споров проигравшую сторону, как правило, сжигали, но сначала всё-таки объясняли, в чём именно дискурсивно заблуждается еретик. А как, в самом деле, ответить? Но сколько православных в мире сейчас — три процента человечества? А если нормально воцерковлённых, то сколько — ноль целых три десятых процента?

То есть все идут не в ногу, а вот эти ноль целых три десятых процента — в ногу? Так сказать, конечно. Но это, простите, экуменизм. То есть слив символического капитала всех церквей в одну корпорацию. С выдачей неких паёв этой корпорации.

Такую позицию ещё может занять католик, или универсалист-пантеист а-ля ведантист, или гностик, или мусульманин,— любой, кто имеет хоть какие-то шансы на контрольный пакет и сведение к себе как к общему знаменателю. Понятно, что православие не имеет никакого шанса — ни политического, ни логического — хотя бы на блокирующий пакет в этом всемирно-духовном ОАО.

Экуменизм для него не экспансия, а каюк. Вопрос ведь не открытый. То есть варианты реакции Между делом Самоубийство как надо Один мой добрый знакомый сказал такую фразу, если надо передать дословно: Бога, конечно же, нельзя убить — это.

Бог не может и устроить подставу — два. Остаётся предположить, что это было самоубийство, и тогда всё нормально. И Фридрих Ницше устроил себе то же. Недаром в конце подписывался: Сумасшедший философ — скандал того же рода, что и Бог на Кресте.

Остаётся предположить, что это тоже такое самоубийство, а самое правильное самоубийство для философа — сбрендить, чокнуться, сойти с ума. Кто-то писал о Ницще: Самоубийца Ницше был тут честнее. В отличие от христиан, он легитимировал практику, его Заратустра как бы похлопывает Христа по плечу есть такой отрывок: Власть, играющая чёрными Некогда на вопрос, что делать с плохими людьми, мне было отвечено: Ну а если они захотят иметь с тобой дело, максимально быстро и с меньшими затратами вернуть нормальную конфигурацию — в которой у вас опять нет никаких дел.

Мне представляется, самая крутая, самая настоящая и самая одухотворённая власть — никогда бы не преследовала людей, не гонялась за. Высшей мерой наказания у неё был бы И она никогда не начинала бы первой. То есть она могла бы легко убить человека, но непременно чтобы он сам приполз, что-то сделал, как-то явственно заслужил, она всегда играла бы чёрными, то есть первый ход предоставляя тебе и просто возвращая тебе последствия твоего же е2-е4 или там а2-а4, не более и не менее.

Чем могущественнее была бы она — тем точнее передавала бы тебе твоё же, и всё. Такое вселенское Зеркало, или, точнее сказать, центр регистрации и выдачи кармы. Совмещение доброжелательного, но неумолимого отношения к людям. Никакой отсебятины и лёгкая усталость во взгляде.

Допустим, у тебя пошаговый алгоритм, в его основании лежит десять гипотез, и срыв всего лишь одного шага — срывает всё. Уверен ли ты в десяти гипотезах? Помнишь десять своих гипотез, отброшенных позднее как чистый идиотизм? И это не риск? Чем действия, продиктованные чем угодно ещё: Это, скорее, напоминание, что разумное действование суть венчур, а выше названное на фоне этого — хеджирование.

А венчур — он и есть венчур. Вероятнее как накрыться медным тазом, так и уделать. Именно венчурные предприятия — двигают цивилизацию. Не буду развивать далее аналогию, её легко продолжить Про типы цивилизаций разум-венчур и традиция-хеджпро жизненные стратегии идеальных мужчин и женщин.

Текст, начавшийся сомнением, кончается апологией. Это к тому, что некоторые типы разумности мне скучны. Хотя я ни в коей мере не отрицаю изощрённой умности особого толка за администратором, спортсменом, серийным убийцей и много кем ещё. Мыслящий не может быть не умным, но умный вполне может быть не мыслящим. Теперь думаю, скорее, наоборот. Всё, в чём сомневаешься,— на фиг. Только то, что свободно воображаешь себе как твоё необходимое.

Это кажется парадоксом, но совершенный мастер не выбирает именно потому, что свободен, и сразу видит лишь один вариант. А больное животное человек, если вдруг случайно задумается, допустит тысячи способов Потому, кстати, и не задумается — с ума сойдёт от богатства выбора. Пусть кобыла пашет Известно, что преподавательская нагрузка Мишеля Фуко в его заведении составляла двадцать четыре часа И сводилась к чтению лекций раз в неделю первые три месяца года.

Оговоримся, что заведение было особое, как и, наверное, контракт. Но вот у Ницше в его Базельском университете, надо думать, была вполне типовая профессура с типовыми условиями. Там нагрузка была шесть часов в неделю, и это, судя по его письмам, весьма его утомляло, не оставляя времени на собственно философию. Сколько времени в сутки работает поэт или учёный?

А вот чтобы оно было Оно, конечно, таинство — откуда что берётся. Но как можно институционально его усилить? Придать айсбергу правильный вид, а чем больше отношение подводной части к надводной, тем правильнее: Просто есть занятия, где ценимо только количество, а есть — где значимо только качество. Такие люди, с точки зрения эффективности, должны работать максимально возможное время. И наоборот, то время, где его количество мало важно например, одна хорошая книга важнее десяти плохих, одна великая — важнее десяти хорошихдолжно быть минимизировано.

Видимо, девятнадцатый век лучше понимал эту логику: Единственное основание, по которому профессору можно прописать восьмичасовой рабочий день, да хоть двенадцатичасовой,— его деятельность не оценивается дифференцированно.

А зачем пролетарию — привилегии? Производить что-либо всерьёз отказались двадцать лет тому. Ещё немного, и сырьё из РФ станет нерентабельным даже раньше, чем оно кончится. Что же мы будем кушать, носить и втыкать в розетку?

Точнее — чем таким мы будем торговать, что нам дадут за это покушать, поносить и повтыкать? России останется торговать либо злостью, либо весёлостью, либо умом. Самое простое, к сожалению,— самое вероятное. Россия как мировой поставщик криминального: Самым оптимистичным было бы совмещение вариантов.

Россия как поставщик проституток не отменится, но параллельно с этим — Россия как поставщик рискованных технологий и неполиткорректных исследований. В области биологии, например. Излишне грустных быстрее других разберут на органы. Гламурная баня Одно из определений гламурного: И это та редкая ценность, ради которой вообще допустимо париться, причём париться сколь угодно сильно.

Задачки на точность Иногда философия представляется просто практикой говорения на языке какой-то запредельной, божественной точности. Например, читая переписку Давида Зильбермана с Олегом Генисаретским Теми местами, которые хоть как-то понятны,— восхищение вот за. Человек понимал, что. Там вообще нет слов, которые не прогнаны в рефлексии, такое ощущение — человек сам придумал весь язык. Тут надо банально пояснять слова, поскольку всё дело в. Конкуренция — как открытая поставленность на кон социальной стратификации, а агрессия — как утверждение себя в разрушении иного.

А мы можем главное — всем по кумполу. Люди социально неравны и от отрицания этого факта равнее не становятся, но механизмы неравенства в обществе, его признающем, и в обществе, не признающем, весьма различны. Чем сильнее неравенство отрицать, тем более странны могут быть его формы, и в первые лица выносит Так вот, конкуренция — это когда: То есть когда официальные версии историй успеха примерно совпадают с реальными.

Конкуренция может быть жестока, проигравший зачастую получает ноль без палочки. Но нельзя сказать, что у него отобрали. Вообще, может быть очень много обиженных, но мне важнее не это, а чтобы не было обидчиков. Соответственно, худшим типом общества для меня была бы — низкая конкурентность при высокой агрессивности.

Вопрос, что у нас на дворе, многие сочтут риторическим, но я, так уж и быть, оставляю его открытым. За бесправие детей и животных Милосердие слишком часто оборачивается несправедливостью, чтобы это можно было толковать незначительным побочным эффектом. Тем более степень, к примеру, кандидата философских наук — столь малое, что не выдавать её просто как-то даже мелочно. Так вот, будучи ещё аспирантом, зашёл в диссертационный совет, а там защищается дура. Не то что слабая работа, слабых работ девяносто пять процентов, включая и мою, а именно что пустота — даже не текстуально, по жизни.

За неё голоснули единогласно, и вот по осени новоявленный доцент приходит на нашу кафедру, и меня, аспиранта, ставят к ней ассистентом. Беда в том, что дуракам тоже свойственна воля к власти.

Не всем, слава Богу. Но они же не могут создавать, не обучены, не по силам. Амбициозность выражается в том, что топят округу; дура была недовольна мной и ещё пыталась травить единственного философа, что на кафедре той случился,— что ей оставалось?

Потом она, к счастью, куда-то сплавилась. Это я к чему? Если даже искреннее великодушие так легко оборачивается несправедливостью, что можно наворотить — под именем милосердия, гуманизма?

Поднимая статус животного, тем самым роняли статус человека — главное следствие всей политической зоофилии. Животные имеют лишь одно священное право, оно же обязанность — быть средством человека. Разумеется, о них надо заботиться, но не более, чем об иных средствах, мы же заботимся о своей квартире, одежде. Это и есть здоровая экология. Из читанного недавно, не ручаюсь за точность: Права нужны только взрослым — как утешение в серой жизни и близкой смерти, во-первых, и как ресурс, чтобы что-то делать, во-вторых.

Дети и молодёжь ведь толком ничего не делают, у них нет социально-экономических обязательств — зачем им социально-экономические права? Я бы сказал, речь идёт о подлоге. Сложно сказать, что ненавидишь, к примеру, женщин в дорогих шубах — проще ненавидеть их шубы, ненависть к семье, к взрослым — обернуть борьбой за права детей, и так далее.

А защитники негров в первую очередь ненавидели белых, да? Если сами не были неграми, что часто, или святыми, что реже, то прежде всего ненавидели белого взрослого мужчину из миддл-класса, и вся любовь. Жан-Поль Сартр не оттого бегал с цитатником Мао, что любил цветной пролетариат. То же Мишель Фуко.

Ну, или Александр Блок — что ему до гуннов? Оба ненавидели то, что считали ближайшей сволочью, именем чего угодно. Менее талантливым людям лучше так себя не вести. День Великой Матери Возвращаясь к теме милосердия и справедливости. Понятно, любовь диалектически снимает закон. Ну а если — типа — не снимает?

Если всего лишь отменяет, то как? Христос, как известно, прихватил в Царствие Божье душегубца с соседнего креста. Молвил пароль — простили. Я, возможно, скажу очень кощунственную, очень безграмотную, очень такую поверхностную вещь, но Но ведь это беспредел. То, что сделал Христос. Если немного вдаться, то можно выделить архетип любви материнской и любви отцовской. Архетипическая Мать любит за то, что ты. Архетипический Отец любит тебя, если ты хороший.

Плохого он тебя накажет. Из любви к хорошему. Любовь Христа — любовь с очевидностью материнская. Как и в любой авраамической религии, хотя Бог там всё-таки именуется Небесным Отцом, а вовсе не Главной Мамой. Но по типу поведения это именно Великая Мама. Наверное, в мире есть место обоим типам любви. Наверное, самое оптимальное — их баланс.

А сейчас — дисбаланс. Надо помнить, что обе любви чреваты, у обеих есть оборотная сторона. Нынешний мир — не то чтобы очень жестокий, были и более жестокие времена, но это — мир беспредельщиков. Мир задыхается в объятиях материнской любви.

Хоть бы уж пришёл Папа Воспалённая простота О достижении человеком некоего уровня сложности может говорить рубеж, после которого видишь свою задачу в том, чтобы изъясниться попроще, как можно проще.

Желание выглядеть посложнее и поумнее кажется идиотизмом — как один из верных симптомов воспалённой простоты. Я, наверное, развивался очень медленно, у меня это случилось лет в двадцать семь — двадцать восемь. У многих людей этого не случается. Из всех вариантов высказать мысль выбирается, ясен пень, наиболее заковыристый.

Предчувствие танатоса Не ручаюсь за точность цитаты, но классики писали примерно так: То есть не важно, что у тебя на языке и даже на уме, будущее отстроится, скорее всего, по твоему бессознательному желанию. Можешь сто раз заявить, что хочешь быть миллионером, но если на самом деле хочешь быть наркоманом, то будешь в первую очередь. Это касаемо карьеры, траектории сексуальной жизни, круга друзей и прочего.

Это касаемо и общества, фраза про. То есть не важно, что было на плакатах позднего СССР и даже о чём болтали на кухнях. Что же делать в длинные, скучные часы зимнего вечера? И потому почти каждая казарма, несмотря на запрет, обращалась в огромную мастерскую. Собственно труд, занятие не запрещались; но строго запрещалось иметь при себе, в остроге, инструменты, а без этого невозможна была работа.

Но работали тихонько, и, кажется, начальство в иных случаях смотрело на это не очень пристально. Многие из арестантов приходили в острог ничего не зная, но учились у других и потом выходили на волю хорошими мастеровыми. Тут были и сапожники, и башмачники, и портные, и столяры, и слесаря, и резчики, и золотильщики.

Был один еврей, Исай Бумштейн, ювелир, он же и ростовщик. Все они трудились и добывали копейку. Заказы работ добывались из города. Деньги есть чеканенная свобода, а потому для человека, лишенного совершенно свободы, они дороже вдесятеро. Если они только брякают у него в кармане, он уже вполовину утешен, хотя бы и не мог их тратить.

Но деньги всегда и везде можно тратить, тем более что запрещенный плод вдвое слаще. А в каторге можно было даже иметь и вино. Трубки были строжайше запрещены, но все их курили.

Деньги и табак спасали от цинготной и других болезней. Работа же спасала от преступлений: Несмотря на то, и работа и деньги запрещались. Нередко по ночам делались внезапные обыски, отбиралось все запрещенное, и - как ни прятались деньги, а все-таки иногда попадались сыщикам.

Вот отчасти почему они и не береглись, а вскорости пропивались; вот почему заводилось в остроге и вино. После каждого обыска виноватый, кроме того, что лишался всего своего состояния, бывал обыкновенно больно наказан. Но, после каждого обыска, тотчас же пополнялись недостатки, немедленно заводились новые вещи, и все шло по-старому.

И начальство знало об этом, и арестанты не роптали на наказания, хотя такая жизнь похожа была на жизнь поселившихся на горе Везувии. Кто не имел мастерства, промышлял другим образом. Были способы довольно оригинальные. Иные промышляли, например, одним перекупством, а продавались иногда такие вещи, что и в голову не могло бы прийти кому-нибудь за стенами острога не только покупать и продавать их, но даже считать вещами.

Но каторга была очень бедна и чрезвычайно промышленна. Последняя тряпка была в цене и шла в какое-нибудь.

По бедности же и деньги в остроге имели совершенно другую цену, чем на воле. За большой и сложный труд платилось грошами. Некоторые с успехом промышляли ростовщичеством. Арестант, замотавшийся и разорившийся, нес последние свои вещи ростовщику и получал от него несколько медных денег за ужасные проценты. Если он не выкупал эти вещи в срок, то они безотлагательно и безжалостно продавались; ростовщичество до того процветало, что принимались под залог даже казенные смотровые вещи, как-то: Но при таких закладах случался и другой оборот дела, не совсем, впрочем, неожиданный: Любопытно, что при этом иногда даже не было и ссоры: Может быть, он не мог не сознаться в себе, что на месте закладчика и он бы так сделал.

И потому если ругался иногда потом, то без всякой злобы, а так только, для очистки совести. Вообще все воровали друг у друга ужасно. Почти у каждого был свой сундук с замком, для хранения казенных вещей.

Это позволялось; но сундуки не спасали. Я думаю, можно представить, какие были там искусные воры. У меня один арестант, искренно преданный мне человек говорю это без всякой натяжкиукрал Библию, единственную книгу, которую позволялось иметь на каторге; он в тот же день мне сам сознался в этом, не от раскаяния, но жалея меня, потому что я ее долго искал. Были целовальники, торговавшие вином и быстро обогащавшиеся. Об этой продаже я скажу когда-нибудь особенно; она довольно замечательна.

В остроге было много пришедших за контрабанду, и потому нечего удивляться, каким образом, при таких осмотрах и конвоях, в острог приносилось вино. Можно ли, например, представить себе, что деньги, выгода, у иного контрабандиста играют второстепенную роль, стоят на втором плане?

А между тем бывает именно. Контрабандист работает по страсти, по призванию. Он рискует всем, идет на страшную опасность, хитрит, изобретает, выпутывается; иногда даже действует по какому-то вдохновению.

Это страсть столь же сильная, как и картежная игра. Я знал в остроге одного арестанта, наружностью размера колоссального, но до того кроткого, тихого, смиренного, что нельзя было представить себе, каким образом он очутился в остроге.

Он был до того незлобив и уживчив, что все время своего пребывания в остроге ни с кем не поссорился. Но он был с западной границы, пришел за контрабанду и, разумеется, не мог утерпеть и пустился проносить вино.

Сколько раз его за это наказывали, и как он боялся розог! Да и самый пронос вина доставлял ему самые ничтожные доходы. От вина обогащался только один антрепренер. Чудак любил искусство для искусства. Он был плаксив как баба и сколько раз, бывало, после наказания, клялся и зарекался не носить контрабанды. С мужеством он преодолевал себя иногда по целому месяцу, но наконец все-таки не выдерживал Благодаря этим-то личностям вино не оскудевало в остроге. Наконец, был еще один доход, хотя не обогащавший арестантов, но постоянный и благодетельный.

Высший класс нашего общества не имеет понятия, как заботятся о "несчастных" купцы, мещане и весь народ. Подаяние бывает почти беспрерывное и почти всегда хлебом, сайками и калачами, гораздо реже деньгами.

Без этих подаяний, во многих местах, арестантам, особенно подсудимым, которые содержатся гораздо строже решоных, было бы слишком трудно. Подаяние религиозно делится арестантами поровну. Если недостанет на всех, то калачи разрезаются поровну, иногда даже на шесть частей, и каждый заключенный непременно получает себе свой кусок. Помню, как я в первый раз получил денежное подаяние.

Это было скоро по прибытии моем в острог. Я возвращался с утренней работы один, с конвойным. Навстречу мне прошли мать и дочь, девочка лет десяти, хорошенькая, как ангельчик.

Я уже видел их. Мать была солдатка, вдова. Ее муж, молодой солдат, был под судом и умер в госпитале, в арестантской палате, в то время, когда и я там лежал больной. Жена и дочь приходили к нему прощаться; обе ужасно плакали. Увидя меня, девочка закраснелась, пошептала что-то матери; та тотчас же остановилась, отыскала в узелке четверть копейки и дала ее девочке. Та бросилась бежать за мной Я взял ее копеечку, и девочка возвратилась к матери совершенно довольная.

Эту копеечку я долго берег у. II Первый месяц и вообще начало моей острожной жизни живо представляются теперь моему воображению. Последующие мои острожные годы мелькают в воспоминании моем гораздо тусклее. Иные как будто совсем стушевались, слились между собою, оставив по себе одно цельное впечатление: Но все, что я выжил в первые дни моей каторги, представляется мне теперь как будто вчера случившимся. Да так и должно. Помню ясно, что с первого шагу в этой жизни поразило меня то, что я как будто и не нашел в ней ничего особенно поражающего, необыкновенного или, лучше сказать, неожиданного.

Все это как будто и прежде мелькало передо мной в воображении, когда я, идя в Сибирь, старался угадать вперед мою долю. Но скоро бездна самых странных неожиданностей, самых чудовищных фактов начала останавливать меня почти на каждом шагу.

И уже только впоследствии, уже довольно долго пожив в остроге, осмыслил я вполне всю исключительность, всю неожиданность такого существования и все более и более дивился на.

Признаюсь, что это удивление сопровождало меня во весь долгий срок моей каторги; я никогда не мог примириться с нею. Первое впечатление мое, при поступлении в острог, вообще было самое отвратительное; но, несмотря на то, - странное дело! Арестанты, хоть и в кандалах, ходили свободно по всему острогу, ругались, пели песни, работали на себя, курили трубки, даже пили вино хотя очень не многиеа по ночам иные заводили картеж. Самая работа, например, показалась мне вовсе не так тяжелою, каторжною, и только довольно долго спустя я догадался, что тягость и каторжность этой работы не столько в трудности и беспрерывности ее, сколько в том, что она - принужденная, обязательная, из-под палки.

Мужик на воле работает, пожалуй, и несравненно больше, иногда даже и по ночам, особенно летом; он работает на себя, работает с разумною целью, и ему несравненно легче, чем каторжному на вынужденной и совершенно для него бесполезной работе. Мне пришло раз на мысль, что если б захотели вполне раздавить, уничтожить человека, наказать его самым ужасным наказанием, так что самый страшный убийца содрогнулся бы от этого наказания и пугался его заранее, то стоило бы только придать работе характер совершенной, полнейшей бесполезности и бессмыслицы.

Если теперешняя каторжная работа и безынтересна и скучна для каторжного, то сама по себе, как работа, она разумна: Каторжный работник иногда даже увлекается ею, хочет сработать ловчее, спорее. Но если б заставить его, например, переливать воду из одного ушата в другой, а из другого в первый, толочь песок, перетаскивать кучу земли с одного места на другое и обратно, - я думаю, арестант удавился бы через несколько дней или наделал бы тысячу преступлений, чтоб хоть умереть, да выйти из такого унижения, стыда и муки.

Разумеется, такое наказание обратилось бы в пытку, в мщение и было бы бессмысленно, потому что не достигало бы никакой разумной цели.

Но так как часть такой пытки, бессмыслицы, унижения и стыда есть непременно и во всякой вынужденной работе, то и каторжная работа несравненно мучительнее всякой вольной, именно тем, что вынужденная. Впрочем, я поступил в острог зимою, в декабре месяце, и еще не имел понятия о летней работе, впятеро тяжелейшей. Зимою же в нашей крепости казенных работ вообще было мало. Арестанты ходили на Иртыш ломать старые казенные барки, работали по мастерским, разгребали у казенных зданий снег, нанесенный буранами, обжигали и толкли алебастр и проч.

Зимний день был короток, работа кончалась скоро, и весь наш люд возвращался в острог рано, где ему почти бы нечего было делать, если б не случалось кой-какой своей работы. Но собственной работой занималась, может быть, только треть арестантов, остальные же били баклуши, слонялись без нужды по всем казармам острога, ругались, заводили меж собой интриги, истории, напивались, если навертывались хоть какие-нибудь деньги; по ночам проигрывали в карты последнюю рубашку, и все это от тоски, от праздности, от нечего делать.

Впоследствии я понял, что, кроме лишения свободы, кроме вынужденной работы, в каторжной жизни есть еще одна мука, чуть ли не сильнейшая, чем все. Общее сожительство, конечно, есть и в других местах; но в острог-то приходят такие люди, что не всякому хотелось бы сживаться с ними, и я уверен, что всякий каторжный чувствовал эту муку, хотя, конечно, большею частью бессознательно. Также и пища показалась мне довольно достаточною.

Арестанты уверяли, что такой нет в арестантских ротах европейской России. Об этом я не берусь судить: К тому же многие имели возможность иметь собственную пищу.

чпеообс мйфетбфхтб --[ нЕНХБТЩ ]-- нБКУЛЙК й.н. чПУРПНЙОБОЙС УПЧЕФУЛПЗП ДЙРМПНБФБ, ЗЗ.

Говядина стоила у нас грош за фунт, летом три копейки. Но собственную пищу заводили только те, у которых водились постоянные деньги; большинство же каторги ело казенную. Впрочем, арестанты, хвалясь своею пищею, говорили только про один хлеб и благословляли именно то, что хлеб у нас общий, а не выдается с весу.

Хлеб наш был как-то особенно вкусен и этим славился во всем городе. Приписывали это удачному устройству острожных печей.

Щи же были очень неказисты. Они варились в общем котле, слегка заправлялись крупой и, особенно в будние дни, были жидкие, тощие. Его отменили, потому что в то время был раскол. Была каспаровская организация и была ФИДЕ.

В шахматном мире явно нет интереса и денег на двух чемпионов мира, на два чемпионата. И то, что проводилось что-то и там, и там, - в этом огромная заслуга, с одной стороны, Каспарова, с другой стороны, Илюмжинова. Но сократили количество партий только. Я думаю, что здесь ещё сыграло некоторую роль то, что у Гарри была некая идея, что мы живём в ускоренном веке, поэтому надо сокращать контроль, сокращать продолжительность и число партий и так далее.

Я думаю, что это совершенно неправильно. А ведь с тех пор, когда он подал эту идею, прошла ещё четверть века. И уж наверное, время ещё более ускорилось? Я, кстати, в своё время, пусть в маленькой степени, но способствовал тому, что первенство Америки, которое раньше игралось с нормальным контролем — 2,5 часа на 40 ходов, потом партии откладывались, для них был специальный день доигрывания, а если их оказывалось слишком много, то доигрывали утром за два часа до тура.

И поскольку это было утомительно, и поскольку мне уже было 43 года, и поскольку я считал, что играю сильнее остальных, и моё преимущество будет явным при любом формате, то я подумал: Зачем эти ночные анализы? И я был одним из тех, кто отстаивал идею, что играть надо по сокращённому контролю. И эта точка зрения, с трудом, но возобладала. То есть не строго по сокращённом — контроль был тот же: Но потом играть 1 час на 16 ходов.

В этом случае отложенных партий, которых раньше было за тур, стало максимум одна за тур, причём откладывалась она в достаточно простой позиции. И мне стало проще играть. Поэтому, Женя, если вы мне как профессионалу предложите: Лёва, хочешь сыграть со мной матч в Сочи, в Москве или, ещё лучше, в Нью-Йорке, скажем, призовой фонд тысяч долларов, делится 60 на Матч в течение месяца.

А если вы мне скажете: Вот я приеду к вам в Нью-Йорк или вы ко мне в Москву. Те же самые двадцать четыре партии, но в блиц. Я подумаю — а какая разница? Для большинства людей сила игры в шахматы та же самая - что в блиц, что в быстрые, что в нормальные. За один день всё решим и разойдёмся. То есть лично для нас это даже лучше. То, что в Америке называется short-run.

Но long-run плохо для шахмат, поэтому плохо и для. Но, между прочим, вы начали с того и я не пропустил эту вашу реплику мимо ушейчто назвали контроль, с которым играли Карлсен и Каруана, коротким или даже каким-то смешным. Неужели вы и контроль предлагаете увеличить? Я скажу вам. И я не хочу предлагать какие-то нереалистичные вещи. Учитывая ход этого матча и высказывание Карлсена, увеличение числа партий хотя бы до шестнадцати или восемнадцати будет, по крайней мере, обсуждаться.

И я очень рад, что Дреев назвал правильную цифру — двадцать четыре партии, - которая должна быть идеалом. Насчёт контроля — этого сделано, конечно же, не. Это ещё добавит усилий игрокам, больше труда, ночных недосыпаний… Люди на это не пойдут. Но чего я бы хотел, и что, может быть, явится результатом этой нашей сегодняшней беседы если кого-то это заинтересует … Вот чего я не могу понять — это почему один, отдельно взятый спонсор не скажет: Это помнят не только люди моего поколения, но и люди поколения Крамника.

Мы играли именно в такие шахматы: Благодаря этому, кстати, люди научились играть эндшпили, научились анализировать. А сейчас, в особенности у молодых ребят, это качество ослабевает, поскольку нет ни возможности, ни необходимости анализировать. Опять же, я не советую это делать в матче на первенство мира или даже в Сент-Луисе. Хотя если бы я был Рексом Синкфилдом, я бы это сделал и в Сент-Луисе. Допустим, Олег Скворцов любит быстрые шахматы. А может, какой-нибудь условный Игорь Скворцов решит сыграть со мной в классические шахматы.

Опять же, ничего нового. Ботвинниковский или каспаровский, карповский контроль времени. Можно даже сделать маленький турнир, как делает тот же Скворцов, скажем, в Цюрихе. Или сделать матч между, скажем, Мишей Осиповым и Бибисарой. Это было бы просто интересно! Я, конечно, не могу знать, но у меня такое ощущение, что нас сейчас слушают люди, и процентов семьдесят из них задают один и тот же вопрос: Я знаю доводы против этого, главный из них — компьютеры.

Я часто читаю различные журналы и сам пишу книги. И я проделал между делом работу — просмотрел партии турнира, условно говоря, Вейк-ан-Зее.

И задал себе вопрос: Что бы это изменило? И пришёл к выводу, что, скорей всего, это бы ничего не изменило. А как вы пришли к этому выводу? Вы анализировали партии с компьютером? Да нет, я просто посмотрел на позиции.

И что бы это решило? Следующий шаг в рассуждениях. Если бы это что-то изменило, то есть компьютер бы нашёл что-то, что в моё время не мог найти Геллер или тот же Каспаров, - изменило бы это в лучшую сторону?

С точки зрения объективности, борьбы, шахмат. Или в худшую сторону? Скорей всего, ни в какую. Более того, Женя, я готов пойти даже на следующее: У вас есть мой е-майл, я читаю ваш сайт… Дайте мне какую-то искусственную позицию. Лучше всего даже реальный пример, из матча Карлсен — Каруана или Карлсен — Карякин. Дайте мне реальный пример позиции, на которой партия бы отложилась, и мы бы сказали: Ну вот так навскидку я бы даже дал вам первую партию Карлсена с Каруаной.

Я не помню, какая именно позиция была на сороковом ходу, но где-то именно там и проходил водораздел между выигранной позицией и просто лучшей для чёрных. И там как раз вполне могло быть, что после откладывания всё было бы ясно.

Сделаем такое, вполне разумное, предположение, что партия была бы отложена, и, скорее всего, Карлсен, отложил бы её на сорок первом или на сорок втором ходу, а потом дома нашёл бы выигрыш. А как вы думаете, если бы эта партия была отложена, скажем, в матче Каспаров — Карпов в году, когда Карпов был бы в роли Карлсена, - неужели вы думаете, что команда Карпова, Игорь Зайцев не нашёл бы этот выигрыш?

Хорошо, а я вам тогда отвечу аргументом уже упоминаемого вами в качестве любимого Алексея Дреева. Но тут он с вами в корне не согласен, потому что со мной же в эфире он говорил: Я эту точку зрения не разделяю. Более того, тогда шахматисты эту точку зрения не разделяли. Если бы большинство разделяло эту точку зрения, они бы отказались от откладывания ещё без всякого компьютера. К тому же, я вам скажу, что сейчас наличие компьютера сделает отложенные партии более справедливыми.

Потому что в старые времена у меня мог быть аналитиком, допустим, Геллер или Палатник, а у моего соперника какой-нибудь не такой сильный аналитик. И у меня в этом случае был бы большой перевес. Я вам расскажу одну короткую историю, связанную с этим и с большим преувеличением роли компьютера.

Он отложил партию с Бронштейном, где у того в ферзевом эндшпиле была лишняя пешка g. У Бронштейна были друзья в каком-то компьютерном центре Москвы — конкурентом ботвинниковского центра. И они прислали Бронштейну из Москвы в Ленинград нарочным большой рулон перфокарт, с которым Бронштейн гордо расхаживал. И навёл этим на Карена такой ужас, что тот быстренько сделал несколько ходов и проиграл.

Я тогда ему говорил: Ведь даже если он запомнит какую-то главную линию, то ты уклонишься, сделаешь ход, после которого пешка проходит не в тридцать ходов, а в двадцать восемь. А этого он уже, может, и не запомнил. То есть даже если компьютер вам показал какой-то вариант условный с пешкой против ферзя — ну и что? Вы не запомните всё равно. В первой партии матча, допустим, была такая позиция, что ни сам Карлсен, ни те, кто на него работают вы их, наверное, знаете не могут найти выигрыш.

Карлсен — большая голова, я думаю, если бы он мог, он бы нашёл. А вот компьютер находит! Выиграл бы Карлсен партию, где он стоял выиграно. Ну и big deal! Зато, Женя, сколько мы потеряли! Мы это обсуждали и с Дворецким, и с Разуваевым. Когда были отложенные партии, там была такая глубина! Например, о том, как Василий Васильевич [Смыслов] увидел наши анализы, где мы долго анализировали и не могли найти выигрыша, и робко так говорит: А мы к тому времени уже всё исчерпали.

Ну, давайте ладью поставим по пятой. И всё стало получаться! И потом, это доставляло огромное эстетическое удовольствие. Кроме того, это улучшало нашу игру. Я не призываю к коренным переменам. Да, вы призываете организовать хотя бы один турнир по таким правилам. Да, для начала один отдельно взятый турнир. Так вот, я вам напомню, если вы об этом знаете, или сообщу, если не знали, что несколько лет назад той же идеей загорелся а я уверен, что он и сейчас ностальгирует по таким партиям нынешний генеральный директор ФИДЕ и по совместительству президент АШП Эмиль Сутовский.

Тогда он нашёл, очевидно, неких спонсоров, которые организовали такой турнир.

Какой Ваш любимый стишок-пирожок?

И турнир прошёл так… Я бы не сказал, что за ним очень сильно следили. И, наверное, тот факт, что больше такого турнира не состоялось хотя, насколько я помню, Сутовский хотел, чтобы такой турнир стал регулярным, проводился хотя бы раз в два годаговорит о том, что он не нашёл горячих откликов.

Женя, а кто играл в том турнире? Ну, если играли просто друзья Сутовского, то это хорошо, конечно, но это, по сути, ничего не решает. Если бы вместо друзей Сутовского играли, условно говоря, Боря Гельфанд, Гарри Каспаров пусть даже Каспаров в отставке, но он, допустим, решил для такого турнир тряхнуть старинойЛёва Псахис если говорить про ИзраильБоря Гулько… Вот если бы был такой небольшой четверной турнир.

Как он проигрывал, так бы и отыгрывался. И был бы прекрасный турнир! Тогда я вас поправлю: Опять же, если Каспаров будет играть с Сутовским или со мной, то большого интереса не. А вот если Каспаров будет играть с ещё активным Гельфандом… Я думаю, даже одного активного Гельфанда Гарику хватит, чтобы у него появился стимул показать. Плюс — наполовину или на четверть активный Гулько, у которого Гарик мог бы отыграться, и Псахис, который тоже в своё время делил с Гариком счёт.

И вот вам прекрасный турнир! Нет, я передам это, во-первых, Псахису, с которым мы тоже вскоре побеседуем. Мы его поздравляем с юбилеем!

Какой Ваш любимый стишок-пирожок?

Женя, благодаря вам я его тоже поздравил! Благодаря вашему сайту я узнаю про дни рождения многих и тоже их поздравляю, за что вам спасибо. Нет, на самом деле, передайте им, это хорошая идея, я серьёзно говорю! Турнир в два круга — коротенький турнир, но какие имена! Будут интересные партии, которые вы покажете на сайте.

Это на самом деле здорово! И не нужно его делать постоянным и принудительным. Более того, если это будет один турнир, то его качество возрастёт, это будет нечто потрясающее! Можно играть по часу на партию, как это делают многие, можно играть с ускоренным контролем, как это делает Олег Скворцов в своих матчах. А можно сыграть и такой турнир — почему бы и нет?

Хорошо, в итоге распечатку нашего интервью обязательно прочтут люди, которые потенциально способны организовать такой турнир.

И, быть может, кому-то ваша идея, о которой вы, на мой взгляд, энергетически убедительно рассказываете, придётся по душе. У меня есть ещё одна идея. Я не занимаю слишком много времени своими идеями? Судя по всему, вы… Л. Собственно говоря, та моя идея — повторение старой. А вторая моя идея — это использование нового. Я думаю, что почти все мы, все те, кто меня сейчас слушает, — все любят шахматы. И мы хотим как шахматисты хотя бы иногда посмотреть на супершахматы — самые сильные, самые красивые.

Я когда-то видел, по-моему, у вас же на сайте партию, где AlphaZero выиграла у Stockfish, причём жертвовала фигуры, то есть играла так, как играет человек. И не просто человек, а как играли люди во времена Морфи — но на более высоком уровне. Было очень приятно и очень интересно. Опять же, это не моя идея, такие вещи уже предпринимались, но почему бы не сделать их более или менее регулярными? Не секрет, что шахматисты играют лучше, когда им помогает компьютер.

Более того, насколько я знаю по себе и по своей работе с компьютером, компьютер проявляет себя лучше, когда им управляет шахматист. И такие матчи. В своё время Каспаров с Топаловым играли такой матч. Но почему-то когда они играли, они играли с укороченным контролем времени. Поэтому качество игры было… В общем-то довольно интересно, но в целом so-so.

А нужно, чтобы сыграл сильный шахматист, супергроссмейстер, плюс выбранный им технический помощник. Я не говорю, чтобы они играли по переписке, ход в день — хотя это тоже было бы интересно. Но для этого, конечно, нужен хороший спонсор, которого этим нужно заинтересовать.

А я сейчас говорю про нормальную партию. Но в этой партии должно быть не 2,5 часа, а, скажем, 3,5 часа на 40 ходов. Ведь чтобы пользоваться компьютером, нужно потратить какое-то время. Вот это было бы интересно посмотреть. Тогда мы просто посмотрим, кто выберет более мощное оборудование, и у кого оно лучше сработает. Чтобы было справедливо, можно обоим дать одинаковое оборудование.

Это же довольно легко сделать. Но фактически это будет матч или турнир, или партия компьютеров, движков. Я очень много анализировал партий с помощью компьютеров, когда писал свою книгу с Романом Джинджихашвили по дебютам. Он понимал, что она может дать, чего она не может дать, куда её нужно направить, и так далее. По просьбе Толи Мачульского мы с Сеней Палатником сделали книгу о своём друге и тренере Игоре Платонове, которая вышла несколько лет.

В ней я анализировал несколько партий. И там была очень известная партия, которой мы уделили страниц сорок, - это партия Платонов — Геллер из последнего тура первенства СССР, которую Платонов выиграл, за что и получил от благодарного Тиграна Петросяна звание гроссмейстера.

Он чуть-чуть недобрал, но Тигран сказал: Тогда Игорь выиграл замечательную партию, в которой был эндшпиль с разноцветными слонами.

  • Читальный зал
  • Лев Альбурт: "Почему бы не найтись спонсору на партии с откладыванием?"
  • Журнальный зал

Я стал смотреть, и мне показалось, что там есть выигрыш. Стал смотреть, двигать… Компьютер пару раз меня обыгрывал на тактике, но я чувствую, что там что-то. И нашёл план, спокойный, долгосрочный, который компьютер не оценил, - и нашёл выигрыш. Потом мы его проверяли уже на всех компьютерах — и везде белые заслуженно выигрывают. А когда мы делали книгу с Крумиллером о матче Карлсен — Карякин, мы тоже находили позиции, где компьютер, даже имея время, давал неверные оценки, если только мы его не направляли в правильную сторону.

Я вам приведу пример. По-моему, в третьей партии компьютер оценивает позицию белых как лучшую, потому что у них две лишних пешки, а на самом деле у белых проиграно. Потом в одной из партий Каспарова с компьютером был длинный манёвр, где нужно посчитать на много ходов вперёд, король бежит с одного фланга на другой И даже самый сильный компьютер обычно такого не делает. По крайней мере, мы использовали самые разные машины, не только один какой-то компьютер. Джон Крумиллер в этом большой спец.

Он использовал анализы, которые уже сделал кто-то другой, так что мы начинали, стоя на чьих-то плечах. И то в каких-то случаях нужно было копать глубже. Или, допустим, позиция, которую Карякин свёл вничью — там, где у него была ладья и три пешки против двух слонов и трёх пешек.

Я до сих пор не уверен, что мы знаем, где именно чёрные могли защититься, потому что в какой-то момент у белых уже было выиграно. Где чёрные упустили ничью? А может, ничьей и не было? Я хочу сказать, что компьютер и человек сильнее, чем один компьютер. Если вы берёте компьютер, а я беру такой же по силе компьютер и играю с ним вместе… Ну пусть не я, а, скажем, Карякин и его помощник. Конечно, помощником должна быть не тётя Маня, как писал Крамник.

Вот, допустим, играет вместе с компьютером Крамник, а помогает ему Карякин, и играют они против самого-самого сильного компьютера, который более силён, чем их компьютер. И я думаю, что они выиграют. Хорошо, допустим, вы предлагаете провести такой показательный матч. Да, чтобы получить интересную суперпартию. И в каком-то смысле оправдать человека, который уже не может соревноваться с машиной. Но в то же время, чтобы все поняли, что человек плюс машина — это некий сплав, который сильнее просто машины.

Человек плюс компьютер намного сильнее, чем один компьютер. И намного сильнее, чем один человек. Мне здесь в комментариях пишут, что дело сейчас не в компьютере и не в программах, а всё дело в процессоре, который и решает… Ладно, я бы не хотел сейчас углубляться в технические тонкости. Да, понятно, процессор усилит, но опять же, наличие человека сделает машину ещё более эффективной.

Почему бы просто не проверить? Это же не так дорого стоит. Прежде чем перейти к вопросам, а их пришло немало напомню, что мы уже почти пятьдесят минут в эфире — время летит очень быстро! Она меня не особенно интересует. Просто в последнее время о ней много читаешь, и, естественно, любителей эта проблема очень интересует. Хотя, Женя, у нас читерство тоже было, и его не могло не быть, когда играла команда, когда были командные соревнования. Вы друг другу подсказывали? Не то чтобы друг другу.

Соблазн не у Карпова, но у кого-то из мастеров или гроссмейстеров, помогающих команде. По этому поводу есть немало историй и немало слухов. Например, в Одессе был такой мастер Ефим Ефимович Коган, о котором ходили легенды, что он помог таким образом стать чемпионкой Елизавете Быковой. Когда Быкова играла матч на первенство мира с Людмилой Руденко [на самом деле — с Ольгой Рубцовой - CN], которой помогал её муж Абрам Поляк, то в какой-то момент Когану запретили появляться в зале.

А давайте сделаем. Я буду появляться в зале, но только в обществе судьи или в обществе моего коллеги и друга мастера Поляка. Например, когда он брал Поляка за плечо — это означало, что надо ходить ладьёй; когда брал за локоть — ферзём, и так далее.

Об этом у нас Генна Сосонко писал, я припоминаю. Конечно, такие случаи. И об этом тоже ходят легенды. Был такой украинский мастер Волчок, так вот он даже составил некий банк. То есть вы кому-то проиграли — вы получаете некое очко, которое сохраняется в вашем банке. Это значит, что когда вам нужно отдать очко, вы идёте к Волчку, и Волчок говорит: И за это Волчок брал какой-то небольшой а может, и большой процент. И таких историй. Я думаю, этот банк был крупным.

А может, это и легенда. Есть ведь легенда про Юру Коца, который требовал от своего противника сто рублей, потом двести, потом триста. У противника позиция всё ухудшалась и ухудшалась, партию отложили. И судья, который — опять же, по легенде — был у Коца в доле, звонит Коцу и говорит: На что Коц якобы сказал: Потом он приехал, якобы договорился за пятьсот рублей, и всё закончилось хорошо, в том числе и для судьи. Опять же, я этого не знаю, за руку никого из них не держал.

Но то, что нечто подобное было — это правда. Скорей всего, такие вещи бывают и в других странах. Если это было тогда, то кто сказал, что этого не может быть сейчас? Нет, допустим, приняты идеальные античитерские меры, и подсказку от компьютера не получить во время партии. Но кто сказал, что во время командных турниров нельзя подсказать?

Я недавно был здесь на детском турнире, где играли школьники до 17 лет. Меня, естественно, в игровой зал не пустили. Более того, даже родителей не пускают в игровой зал, чтобы они не подсказывали, и правильно делают.

Когда я сказал, что не очень во всё это верю, я имел в виду, что всё это сильно преувеличено, в особенности на высоком уровне. Хотя некоторые люди высказывали подозрения, что чуть ли не в турнире претендентов то ли в нынешнем, то ли в прошлом кто-то кому-то сплавил.

И я просто так, для себя, умозрительно попытался представить такую ситуацию: Я вспомнил одну историю, я вам её, наверное, уже рассказывал, поэтому не буду углубляться, но она показывает данный вывод на моём собственном опыте. Я играл с Тиграном Петросяном в году в Высшей лиге в Ереване. Перед последним туром я шёл на чистом последнем месте, - 5. У того, кто шёл передо мной, было То есть если бы я даже выиграл, я не мог зацепиться за предпоследнее место.

За ним шли Гулько, Романишин, Таль, Ваганян… И вот подходит ко мне Игорь Зайцев, которого я тогда знал, но мы никогда не были близко знакомы, и начинает разговор: Я удивился, потому что на месте Тиграна я бы играл на выигрыш, особенно в такой ситуации, когда у меня такой отрыв по очкам. Но потом во мне заговорила какая-то совесть, и я сказал: А из ребят двое были моими близкими друзьями — в те годы это были Рафик Ваганян и Боря Гулько.

И я пошёл к ним, а они в это время сидят и кушают. Я играть не хочу — сами понимаете, последнее место… Я хочу поскорее домой. Но если вы скажете, то я буду играть и буду бороться. Они на меня замахали руками: Немедленно соглашайся, пока Тигран не передумал!

Я даже немножко опешил: Я привёл эту историю, хотя она такая немножко… Е. Но вы в итоге сделали ничью? Да, мы сделали ничью. Но я просто хочу сказать: Тигран вполне мог ко мне обратиться. Или, если уж соглашаться на ничью, он мог бы мне намекнуть: Лёва, знаешь, в Ереване будет международный турнир — не хотел бы ты там сыграть?

Или, допустим, Лёва, я еду в Югославию на турнир, и меня просили пригласить какого-нибудь интересного шахматиста — ты не хочешь поехать в Белграде сыграть? Но тогда на это не было даже намёка, даже полунамёка! Мы когда уже обо всём договорились и даже обсудили вариант, по которому будем играть — разменный в ферзевом гамбите, - я его спросил: У меня никакого дебюта против тебя.

Ты же сам видишь, как я играю на турнире. Он на меня посмотрел… А Тигран был человек малообразованный, но при этом очень умный. Образование у него было низкое — из-за войны, жизненных ситуаций, а житейский ум был очень быстрый и острый. Именно поэтому у него есть много афоризмов, которые мы помним и любим.

И тогда он на меня посмотрел и сказал: Вообще говоря, это не так, и даже в матчах на первенство мира последние туры выигрываются. Но в данном случае он был прав: Не зря же знаменитый рецепт — и после поражения, и после победы сделай ничью — исходит тоже от Петросяна. Многие бы этого не делали. Но у него был такой подход. У него было мало внутренней спортивной злости. Он мог выложиться по полной где-то в одной партии, потом отдохнуть, потом опять выложиться. Но видите, на чемпионство ему этого хватило.

Иными словами, вы хотите сказать, что эта проблема преувеличена, и сплавов в действительности мало? Их почти не. Вы поймите, на высоком уровне это было бы известно. Представьте, что я бы тогда сплавил. Никто бы ничего не заподозрил — ну играет человек плохо, а Тигран здорово, ну выиграл Тигран, ну и что? Давайте представим, что всё это произошло даже без Зайцева.

Но уже сам Тигран знал бы об. И потом мы играем вместе в другом турнире. И происходит похожая ситуация. Тигран бы меня уже подозревал, и уже нависал бы над моей доской, внимательно наблюдал… Е. Может быть, и разговоры пошли.