Мне знакома каждая палатка аккорды

Заключительный аккорд (fb2) | Флибуста

мне знакома каждая палатка аккорды

am e am У меня идет все в жизни гладко a a7 dm И аварий не было пока. e am f Мне знакома каждая палатка, dm e am Где нальют мне кружечку пивка. У меня идет все в жизни гладко И аварий не было пока. Мне знакома каждая палатка, Где нальют мне кружечку пивка, Мне знакома каждая палатка, Где. Мне знакома каждая палатка, Где нальют мне кружечку пивка вы также можете найти у нас аккорды этого исполнителя Алексей Бекетов и Михаил.

Сотни провинившихся солдат на славу потрудились здесь до. Чистить тут было абсолютно нечего. Вот поэтому и включили краны — чтоб с помощью тряпки я убирал с пола толстенный слой воды.

Минут через двадцать вода была уже по щиколотку и неумолимо продолжала прибывать несмотря на все мои старания. Лучше делать бессмысленную работу, чем унижаться перед этим питекантропом, думал. Часа через полтора дневальный сбавил напор, а потом и вовсе выключил воду. К пяти утра все было готово. До подъема оставался ровно час. Здесь же просто грех не воспользоваться данной тебе властью.

Внешне верх был на его стороне: Но морально он потерпел фиаско. Я дал понять ему, что он мерзавец, и что я его презираю. Конечно, это дорого мне далось.

От недосыпания я пребывал в состоянии одеревенения и отупения. Правда, дневальные сжалились надо мной как-то и вопреки запрету отпустили спать раньше — в три часа ночи. Сержанты все равно дрыхли и не могли знать о поблажке. От сознания бессилья я был на грани нервного надлома. Горбалы не простил мне неповиновения и теперь выжидал удобный случай, чтобы отомстить более изощренно. Днем в учебных подразделениях осуществить месть трудно: Можно, конечно, дать более грязную работу, можно во время обеда послать за хлебом, что означает неизменное избиение со стороны поваров так, для порядку и почти наверняка лишение обеда — из-за нехватки времени.

Вся надежда обычно возлагается на ночное время суток. Уж тут-то можно дать волю фантазии! Подходящего случая все никак не представлялось, а пока я исправно и банально черпал воду в сортире. На седьмые сутки Горбалы, собрав роту, желтым когтем указательного пальца ткнул в грудь нескольких человек, в том числе и меня: После обеда не расходиться. Вас отвезут на машине. Мы принялись есть из общего котла, пока не поняли, что вместо супа нам подсунули кастрюлю, в которую сливали объедки.

Но было уже поздно, да и думать некогда. Тщательно облизав, мы украли их, спрятав в потайные карманы. Так делали здесь. Если бы мы их не украли, их бы украли другие, и мы бы в следующий раз вновь ели руками и кусочками хлеба. Сержанты закрывали на криминал глаза: Вообще, я неоднократно подмечал, что армейские грузовики, управляемые желторотыми солдатами, ездят очень нервно и неровно. Полдня машина юлила по каким-то чертовым зарослям.

И лишь к вечеру остановилась в совершеннейшей глухомани. Было темно, ни огонька кругом. Нам приказали слезть и отвели нас в большой деревянный барак. Там тянулись сплошные деревянные нары, поверх которых лежали голые матрасы. Топить будете по очереди. Сейчас располагайтесь и отдыхайте. Завтра приступите к работе,— сказал офицер. В девять часов вечера нам разрешили отбой. Но главное, здесь не было надзирателей и лоснящейся жирной рожи Горбалы.

Он, верно, думал проучить. Правда, что ожидало нас завтра, оставалось только догадываться. Я мгновенно погрузился в мертвецкий сон. Под утро рассвело, и теперь можно было разглядеть, где мы очутились.

Кругом, покуда хватало глянуть глазу, до самого горизонта, тянулось болото. Болото было впереди, сзади, справа и слева. Исключение составлял лишь пятачок, на котором стояли деревянные хозпостройки барачного типа.

Здесь же возвышались огромные кучи с песком. На костре в двух ведрах, ручками надетых на жердину, кипело варево — перловая крупа с кусочками жира. Кашу можно было есть не торопясь, а в случае необходимости и попросить прибавку. Что мы сразу же по достоинству оценили.

В семь утра нам выдали инструмент и поставили задачу: Зачем, никто, конечно, не объяснял. Ну а чтоб мы работали ритмично и насыпали носилки доверху, бдительно следили сержанты. Песок был сырой и тяжелый, носилки с ним весили килограммов восемьдесят, и если учесть, что переносить их приходилось, прыгая по кочкам, то занятие оказалось не из легких. Напарник мой был покрупнее меня, и я стал быстро выдыхаться. Те, кто действительно курил, курили на ходу.

Так продолжалось до часу дня. Все, что я видел — бритый затылок напарника, несущего впереди носилки. В час нас отвели на прием пищи. На костре стояли заветные ведра с похлебкой. Но наконец-то пришедшее чувство сытости после недельной голодухи в учебке не радовало.

Наоборот, вызывало в душе отвращение каким-то своим животным успокоением. Казалось, в нем крылось что-то постыдное. Руки, ноги, тело ныли с непривычки, однако отдыхать было некогда.

В два часа дня я опять увидел затылок напарника и дергающиеся от наших прыжков носилки. Мы не разговаривали — это было просто невозможным из-за того, что один постоянно находился спиной к другому.

Да и усталость не позволяла. В восемь вечера мы возвращались и, перекусив у костра, растягивались в бараке на нарах, укрывшись бушлатами. То же самое повторилось и на другой день, и на пятый, и на тридцать пятый.

Насыпь из песка росла, но очень медленно.

мне знакома каждая палатка аккорды

Болото постепенно всасывало. Порой над болотом разражался истошный рев, который, казалось, опрокинет небо. От него заламывало уши. Он походил на звук, издаваемый взлетающими реактивными истребителями. То был вой двигателей таинственного неуязвимого танка, находящегося вне поля нашей видимости. Говорили, что при весе в сорок тонн он прет по трясине со стокилометровой скоростью и не утопает в.

Раза два нам посчастливилось увидеть танки. Они шли на расстоянии в несколько километров от нас на большой скорости и вспарывали землю, как быстроходные катера рассекают носами воду на два потока, устремленные вверх. Даже на расстоянии можно было заметить, как земляные глыбы, словно мелкие брызги, рассеиваются вдоль траектории движения машин.

Офицеры крайне редко появлялись на полигоне и с солдатами не общались. Если и удавалось поговорить с ними, то случайно. Первый вопрос, конечно, был один: К тому же здесь, на полигоне, намного лучше, чем в учебке, хотя и тяжелей физически. Лучше, потому что никто не унижает.

Взять в расчет хотя бы чисто экономические соображения, рассуждали меж собой. Каша и макароны дешевы. Мясо и жир не дороже, потому что свиней выращивают в подсобных хозяйствах на отходах такие же казенные люди, как. Мы за минувший месяц могли бы выстроить дом или сделать что-то другое, полезное и нужное, ведь среди нас были строители, инженеры, электронщики, программисты.

Мы б, конечно, поняли ситуацию, если бы собирали погибающий урожай или вычищали в хлеву навоз, хотя приятного в последнем случае ничего. Но то, что происходило на полигоне, казалось высшей степенью идиотизма или чьей-то саркастической шуткой.

мне знакома каждая палатка аккорды

Особенно на такую мысль наталкивал огромнейший кумачовый транспарант, висящий над бараком и до последней стадии обгаженный птицами. На нем аршинно вещалось: В наших головах, конечно, сквозил целый рой разных предположений, но все они так и остались предположениями.

Ранее упоминавшийся мной Шунков был высокий худощавый парень, аскет. Мы с ним незаметно сдружились. Вообще странное явление — дружба в условиях казармы или барака. Я считал раньше, что мужчин всегда сближают убеждения, круг и уровень интересов, и только мужчину и женщину любовь может связать вопреки их духовной совместимости и взглядам на жизнь. Оказывается, мужская дружба тоже сплачивает людей на столько друг от друга далеких, что только диву даешься имею в виду здесь нас с Шунковым.

Симпатии в казарме выявляются сразу, так же как и антипатии. С того дня, как я отказался чистить сапоги Горбалы, многие потянулись ко мне — я сразу заметил. Конечно, не все одобряли. Мне казалось, они хотели как-то оправдать себя — ведь они подшивали ему каждое утро подворотничок, носили жрать в постель И тем не менее они тянулись ко мне в разговорах.

Впрочем, говорили мы очень редко, в основном работали, и работа озлобляла. На полигоне я думал о том, что люди без фантазии и особых целей быстро свыкаются с любой неволей. Ну как, будучи человеком рефлексирующим, можно травить анекдоты, умудряться как-то примитивно развлекаться, находясь в клетке и представления не имея, когда из нее выберешься. Конечно, из нас воспитывали в школе патриотов, и внешне мы осознавали то, что называют долгом. Он не может жить во тьме и под ореолом высоких понятий.

Он лишь умеет терпеть. Пусть не говорят мне, что я ошибаюсь. Иначе нужно сломать саму природу человека и соорудить из него биоробота. Угодил в дерьмо и рад по уши!. Тот сразу осекся подавленно и пристыженно. На полигоне каждый из нас очень скоро понял весомость и значимость таких вещей, на которые раньше просто не обращал внимания.

Или спрятанный под козырек шапки чинарик. Один глоток сигаретного дыма становился здесь единственной радостью за весь день. Погода портилась, лили дожди, холодало, смеркалось раньше. А мы все носили и носили песок, мокрые с головы до ног. Мы словно бы находились на дне какого-то мертвенного свинцового океана. И вокруг только болото, и еще неизведанность того, что ожидает каждого. Неизвестность — пытка, до которой еще надо додуматься.

Ничего нет хуже. Иногда сержанты не выдерживали и уходили греться в барак. Тогда мы забирались в стальной бокс, громадный и холодный, чтоб спастись от дождя, садились на металлическую часть лопаты, зажав черенки между коленок, и в такой невероятной позе погружались в полузабытье.

Песни из кинофильмов - у меня идет все в жизни гладко. Текст, аккорды, видео урок.

Сесть на землю было нельзя: Казалось, сам мозг был пропитан насквозь вечной сыростью, балансируя по краю, оступившись на котором, провалишься во тьму. Грезы, омраченные глубоко засевшей где-то в подкорке непонятной тревогой, подступали издали сквозь минутную дремоту, изуродованные холодом и сыростью. Но часть сознания бодрствовала, удерживая тело в равновесии. Это раскрылся на миг и тут же закрылся один из дальних люков, плотно вогнанный во внутреннюю стену ангара, обнажив в электрическом свете то, что стояло за.

Мы быстро вскакивали и продолжали носку песка. Вода хлюпала в сапогах и чавкала под сапогами. Конечно, мы считали дни. Но очень скоро поняли, что лучше их не считать. Ведь до дембеля семьсот суток — невероятное число! Надо забыть прошлое, будущее и даже настоящее. Память — вот что не дает человеку покоя.

Он начинает сравнивать, и тогда ему становится плохо. Всю жизнь до сих пор он жил с каким-то смыслом, а здесь он живет без всякого смысла. Без внутренней закалки это покажется страшным. К бессмысленности человек привыкает хуже. Жить надо узко происходящим, подобно зомби, ни о чем не думать — так будет легче. Носишь песок, ну и носи. Обедаешь — обедай, не удручая себя мыслью о поджидающей нудной работе.

Привычка не думать пришла не с усилием воли, а постепенно, сама собою. Ее создали защитные механизмы психики — постылое безразличие и отключенность. Не будь их, честное слово, в пору было бы рехнуться.

Но механизмы были несовершенны и срабатывали не. Особенно по утрам — стоило только на секунду представить долгий, как год, день, в котором не ждет ничего, кроме тяжелого сырого песка, холода и злобных сержантских окриков.

Вот потому я всегда курил по утрам и отводил глаза, чтоб товарищи не видели того, что в них пряталось — собачьей тоски и безысходности. Однако я наблюдал это в глазах у многих. Мысль об истинной цели пребывания на полигоне продолжала грызть наше оскудневшее сознание.

Кто-то предположил, что над нами проводят эксперимент по наблюдению за психикой. Дескать, где-то писали, что в Америке устраивали такие эксперименты, их спустя лет двадцать рассекретили. Гипотезу никто всерьез не воспринял, но слушали с любопытством. Однажды мы разговорились с двумя парнями, оказавшимися на пятачке, старожилами полигона. Оба были с высшим образованием.

Они сообщили, что находятся здесь больше года, им тоже приходилось делать массу никчемной и бредовой работы, но вот такое возведение песчаных насыпей вручную наблюдают впервые. На прощанье они подбодрили нас: Здесь на вас всем наплевать. Рассчитывайте только на себя и берегите. Вновь и вновь таскали мы теперь уже глину, пришедшую на смену песку, в слякоти, мокрени и ознобе. Разговоры товарищей о кринке парного молока, булочке, печке действовали завораживающе.

Неправдоподобие, чудо, тем более удивительное, что оно когда-нибудь сбудется. А сейчас — черно-синее небо, размытая светлынь на горизонте — отсвет дальних городов, болотная пустыня и смертная усталость. Еще час мы дотягиваем, кто как может, и возвращаемся наконец-то в барак.

Заключительный аккорд (fb2)

Есть больше не хочется. Только упасть на нары. Сон обычно был мертвым. Но в иные дни непонятно откуда тело набиралось силы, и тогда по ночам приходили сновидения. О, это были совсем не те сны, что на свободе!

Я видел фиолетовые скалы, зеленое море, ощущая теплое прикосновение его мягких волн Но я всегда искал что-то, и я бежал по длинному лабиринту, стремясь к выходу, а выхода все не было И тогда охватывало отчаяние.

Однако те цветные сны снимали какую-то часть груза с души, и призрак завтрашнего дня не представал столь неотвратным. Значит, дождя не. У нас тоже свои маленькие радости. Чего ты морщишься, Филиппок? Так он называл меня, переиначив фамилию на имя. Целоваться-то все равно не с кем. Будь другом,— обращается он к моему напарнику по носилкам,— поработай сегодня на погрузке, а я с Филиппком глину потаскаю.

Я знаю причину его просьбы: Как быстро человек забывает все высокое и опускается!. О женщинах не думаешь. Просто понимаю, что инстинкты самосохранения и голода — самые сильные. Они сразу подавляют остальные. Сержантов пока нет, и простуженный Шунков хрипит, деля с товарищами припрятанную краюху черствого хлеба: А посмотри на этих крыс из учебки, которые чужое мясо и масло сжирают, на сержантов, дедов: Нет, мы, конечно, отбудем, сколько положено нам здесь по закону, и не пикнем.

Выполним так называемую повинность. Но кому нужна такая армия?! Они людей не знают, чем занять, куда их деть!. А здесь что — работа. Работа без смысла — особый вид унижения. Они не будут нас держать дольше, чем до зимы. Зимой ведь глина все равно замерзнет. А зима когда-нибудь наступит! Нас собирались куда-то увозить. К вечеру увидели мы знакомые силуэты учебного военного центра. В том числе и мою. Подменку получите у каптерщика.

За этой работой не замерзните Насчет бушлатов было придумано классно. На улице стояла минусовая температура, и чтоб не замерзнуть в гимнастерке, поневоле приходилось постоянно крутиться. Надежда на то, что нечищенные сапоги Горбалы забудутся, не оправдалась.

Видно, он решил сжить меня со свету. Специфический был тип Горбалы. Как-то раз Горбалы поймал мышонка и долго мучил его, крутя за хвост, а потом, когда развлечение ему надоело, со злорадным любопытством и смаком по очереди оторвал у него все четыре лапки.

Если бы человек, назначенный по мысли начальства для нашего воспитания, не обладал еще дремучей ленью, то на поприще садистских упражнений он мог бы добиться более впечатляющих успехов.

Итак, во тьме кромешной мы вместе со многими людьми из других рот орудовали совковыми лопатами, стоя на железнодорожных вагонах-платформах, продуваемые насквозь северным ноябрьским ветром. К вечеру история повторилась. Исключение составлял только. Через три дня после приезда с полигона исчез Шунков. Куда примерно, и что его там ожидало, я догадался, отслужив еще какое-то время. Он исчез внезапно, и я даже не успел узнать его домашний адрес.

А он был мне хорошим другом здесь Уход любого человека из твоей жизни всегда вызывает какие-то мысли. Но когда, пусть даже живые и здоровые, уходят, вырываются кем-то из твоих дней, как сорная трава, твои друзья — в этом скрыто что-то роковое, печальное, как напоминание о неизбежности того, к чему мы все равно рано или поздно придем.

Потом мы приняли присягу. К тем, кто служил недалеко от дома, приехали родители. Некоторые родители атаковали кабинет командира полка: Не всем, видите ли, служить хочется. Уверяю, ничего подобного у нас нет и быть не может, потому что у нас — краснознаменное подразделение! Скептики были низвержены последним убийственным доводом. В тот день мы еще случайно узнали в общем-то совершенно безразличную для нас новость: Вернее, совсем не понравился, потому что находился не на том месте.

К тому же командир полка впервые услышал, что там бесполезно гниет землеройная техника. Луч света от карманного фонарика упал на люк, створка открылась.

В фюзеляж ворвался упругий поток ледяного воздуха. Хельгерт первым подошёл к люку. Огней внизу уже не было. За своей спиной Фриц чувствовал учащённое дыхание Хейдемана. Последним надлежало прыгать Шнелингеру. Хельгерт рванулся в темноту, в лицо ударил холодный воздух.

При скупом свете месяца Фриц умудрился увидеть шёлковый купол парашюта соседа. Правая рука инстинктивно нащупала и обхватила шейку приклада автомата. Шум моторов самолёта удалялся от. Хельгерт невольно заскрежетал зубами: Сбоку от снежной равнины вырастала тёмная стена леса.

Сильный ветер сносил парашютистов на лес. Скорость снижения пять метров в секунду. Он упал в снег, который оказался не особенно глубоким. Вскочив на ноги, начал гасить купол парашюта, забыв на время о своих товарищах. Метрах в двухстах от него промелькнула чья-то тень. Они направились к лесу и на опушке его натолкнулись на Хейлемана и Бендера. Замолчав, все жадно вслушивались в тишину ночи, но ничего не услышали.

В голосе Хейдемана слышалась тревога. Юрий, набрав в лёгкие побольше воздуху, несколько раз крикнул, подражая сойке. Потом ещё и ещё. Прислушался, по никакого ответа не получил. Лишь ветер шумел в кустарнике, наполовину занесённом снегом. Придётся прочесать окраину леса. Со стороны шоссе послышался приглушённый шум машин.

Он приближался с юго-запада, через несколько минут стал более отчётливым, а затем начал стихать и окончательно исчез в юго-восточном направлении. Там, километрах в двадцати от места приземления парашютистов, располагался штаб армейского корпуса, куда они и должны были попасть. Григорьев ещё несколько раз прокричал сойкой, на условный сигнал разведчиков опять никто не откликнулся, сколько они ни прислушивались.

Значит, продолжать поиски, продолжать до тех пор, пока… Вскоре Бендер обнаружил висящий на дереве парашют. Шнелингер без сознания лежал на земле. Левое бедро его пропорол острый обломок дерева толщиной с руку. Лицо бледное, как у мертвеца; видимо, Шнелингер потерял много крови. Первым делом раненого нужно хорошо перевязать. Раненый пришёл в себя и медленно открыл. Хейдеман срезал ножом несколько веток и, связав их стропами, соорудил импровизированные носилки.

Спустившись в большую лощину, разведчики пошли по её дну. На горизонте темнела зубчатая полоска хвойного леса. Ночь выдалась морозной, градусов до пятнадцати. Временами к стеснённому дыханию разведчиков примешивались стоны раненого Шнелингера. Метрах в трёхстах от шоссе, которое шло от Плонска к Насельску, Хельгерт остановил группу в небольшой выемке. Наш автомобиль разбит вдребезги. Раненого мы вынесли на руках. Всё остальное — как договорились ранее.

Недалеко от штаба корпуса находится полевой госпиталь. Несколько секунд все молчали, потом Бендер нарушил тишину.

Разведчикам пришлось идти пешком и нести своего раненого товарища. Близился рассвет, когда они услышали шум машин. Видимо, шла колонна автомобилей. И хотя ещё не совсем рассвело и рассмотреть выражение его лица было невозможно, но по одному тому, как были сказаны эти слова, угадывалось, что Григорьев усмехается. Хейдеман посигналив карманным фонариком, размахивая рукой, в которой держал его, словно боясь, что в него могут стрелять.

Через минуту послышался скрежет тормозов, а затем хлопнула дверца остановившейся машины. На фигуре Хейдемана скрестились лучи двух фонариков, ослепили его, Хейдеман весь напрягся, взял себя в руки. Дула направленных на него автоматов отвели в сторону. Вперёд вышел какой-то майор и спросил: Один из них тяжело ранен. У Хейдемана отобрали автомат и пистолет, приказали идти вперёд и показывать. Он чувствовал, что его держат на прицеле. Спустя полчаса Шнелингер уже лежал, укутанный в одеяло, в кузове грузовика на ящиках с боеприпасами.

Лежать на них было неудобно, углы ящиков причиняли раненому сильную боль. Шнелингеру показалось, что прошла целая вечность, прежде чем машина, в которой его везли, остановилась перед бараком с красным крестом. Капитан медицинской службы доктор Гана Гейнц Цибарт явно тянул время.

И откуда только ухитряются доставать такие вкусные вещи на шестом году войны? А ведь он, капитан, за подобные деликатесы платит денщику по ценам мирного времени, и ни на грош.

Если денщик не хочет попасть в санроту, которые довольно часто бросают на фронт, в самое пекло, пусть и впредь так же действует. В дверь дважды постучали. На пороге стоял широкоплечий гауптштурмфюрер. Ваши люди сказали мне, что вы очень заняты.

Вот я и решил полюбопытствовать, чем вы тут занимаетесь. Цибарт покраснел как рак и несколько растерялся, не зная, как ему себя повести: Перекусите немного, а я тем временем посмотрю вашего человека. Собственно, что с ним случилось?

Цибарт с облегчением вздохнул. Он понимал, что эсэсовцев не следует раздражать раньше времени, что чем ближе к границам рейха война, тем меньшее значение имеют звания скромных офицеров вермахта, не говоря уже о медиках. Капитан встал и вытер губы салфеткой. Для меня это особая честь. Они ослеплены собственным зазнайством, а об образовании и не помышляют. Доктор, громко стуча сапогами, шёл по бараку. Послышалось резкое щёлканье каблуков, и унтер-фельдфебель доложил: Трое эсэсовцев, усталых, с покрасневшими глазами, смотрели сквозь раскрытую дверь, верхняя половина которой была застеклена, на раненого товарища.

Кивками они подбадривали раненого, который отвечал им благодарным взглядом. Шнелингер неподвижно лежал на операционном столе, Левая штанина была разрезана и закатана. Унтер-фельдфебель скальпелем разрезал пропитанные кровью бинты и довольно грубо сорвал. Цибарт профессионально осмотрел рану. Кусок дерева вошёл в тело под коленом, скользнув по кости, и вышел наружу в пятнадцати сантиметрах от бедра.

Рана была не особенно опасной, но, видимо, раненый потерял много крови. Шнелингер даже не шелохнулся. Раненный на этот раз ничего не. Унтер-фельдфебель расстегнул рубаху на груди раненого и, стащив её через голову, поднял ему левую руку, повернув внутренней стороной к глазам. Покачав головой, он уставился на капитана: Возможно, есть запись в солдатской книжке?

Книжку раненого унтер-фельдфебель нашёл в кармане френча и, полистав, проговорил: У большинства из них нулевая группа крови. Капитану Цибарту показалось, что трое эсэсовцев наблюдают за этой сценой с особенным вниманием.

Ефрейтор в противогазных очках взял со стола с инструментами прибор для переливания крови и начал подготавливать. Капитан снял резиновые перчатки и неторопливо направился к выходу. На лбу его углубились морщины. Так с ним бывало всегда, когда он думал о предстоящей операции. Войдя в приёмную, он сразу же попросил телефониста соединить его с начальником штаба корпуса полковником фон Зальцем и сообщил ему о своих подозрениях. Немедленно задержите этих людей, а я посылаю к вам наряд полевой жандармерии!

Хельгерт посмотрел на часы: Надев фуражку, Фриц встал и пошёл по коридору. Хельгерт отпрянул от двери и прижался к стене. Уголком глаза он увидел Бендера, Хейдемана и Юрия: В операционной перед столом, на котором неподвижно лежал Шнелингер, застыл санитар.

А в середине комнаты стояли четверо жандармов с автоматами наготове и возле них — старший наряда. Хельгерта жандармы с того места, где они стояли, не видели. В голове Фрица мгновенно мелькнула мысль: Одновременно он выпустил длинную очередь из автомата по верху матовых стёкол, чтобы не попасть в своих разведчиков.

Разведчики выскочили в коридор. Фашисты, бросившиеся на пол при первой очереди Хельгерта, открыли огонь по двери и продырявили её, как решето. Вторую очередь Хельгерт выпустил так, чтобы случайно не попасть в Шнелингера, который лежал на операционном столе.

Трое разведчиков стремительно выскочили на улицу, где царили полная тишина и спокойствие. В этот момент дверь операционной распахнулась настежь. Хельгерт снова дал длинную очередь, стараясь, чтобы пули прошли ниже операционного стола, и в тот же миг, почувствовав удар прикладом по голове, потерял сознание.

Жандармы схватили его и потащили к стоящей во дворе санитарной машине, затем туда же принесли и Шнелингера. Дверца захлопнулась, и машина помчалась в штаб. Когда Хельгерт пришёл в себя, то первое, что он почувствовал, была подступающая к горлу тошнота.

Голова его, залитая кровью, сильно кружилась. Перед глазами вставали события, которые происходили с ним за несколько месяцев до этой отчаянной операции… В рождество сорок третьего года Хельгерт с несколькими солдатами своей почти полностью разбитой батареи добровольно сдался в плен русским под Житомиром. Он не хотел больше воевать. Его жена Ильзе в Гамбурге попала в руки подлого насильника, и попытка Хельгерта найти справедливость столкнула обер-лейтенанта с отвратительнейшей бесчеловечностью всей фашистской системы, начиная от вермахта и кончая органами юстиции гитлеровской партии.

Это столкновение поколебало его прежние воззрения и познакомило Фрица с жестокостью идеологов свастики. Советское государство предоставило Хельгерту и его бывшим подчинённым возможность, находясь в лагере для военнопленных, как следует проанализировать собственное поведение начиная с момента захвата фашистами власти. Общаясь с членами комитета, они поняли, как нужно бороться против войны. Спустя некоторое время они изъявили желание учиться на антифашистских курсах, находившихся в Красногорске под Москвой.

Во время учёбы на этих курсах они узнали многое, о чём не имели ни малейшего представдения, познакомились с новым для них обществом и идеями людей, живущих в этом обществе. Однажды Хельгерт совершенно случайно встретился с Руди Бендером, который был его ровесником, но в отличие от Фрица вёл активную антифашистскую работу. В сентябре Хельгерт попросил послать его на фронт и был зачислен в группу майора Тарасенко.

Войска Советской Армии тем временем на юге вышли к Карпатам, а на центральном участке фронта, ведя ожесточённые бои с противником, вышли на двухсотсемикилометровом участке к границе с Чехословакией. На севере советские войска, успешно продвигаясь вперёд, достигли Мазурских болот. Наступающие части Советской Армии вступили на территорию Восточной Пруссии. Гитлеровское командование в срочном порядке мобилизовало мирных жителей — женщин, стариков и детей — на строительство оборонительных сооружений.

Были вырыты миллионы кубометров земли, отрыты окопы, ходы сообщения, сооружены противотанковые заграждения, сотни дотов и дзотов, в оборонительные сооружения залиты десятки тысяч тонн цемента. Каждый даже самый маленький населённый пункт был превращён в крепость. Однако, как ни старалось гитлеровское командование, первое же наступление Советской Армии смело эти укрепления, а остаткам гитлеровских войск ничего не оставалось, как бежать за Неман.

В сводках информационных агентств всего мира замелькали географические названия: Гумбинен, Гольдап, Андербург и. Контрнаступления, в которые гитлеровское командование бросало наспех подготовленные войска фольксштурма, практических результатов не давали. Наоборот, гитлеровцы несли огромные потери как в живой силе, так и в технике.

Неподалёку от него разместился со своим штабом и Гиммлер. Отсюда гитлеровское командование руководило всем ходом разбойничьей войны против Страны Советов.

Сейчас в этих местах шли бои. Находившееся в Лондоне эмигрантское правительство Миколайчика через графа генерала Бур-Коморовского отдало приказ Армии Крайовой начать восстание в Варшаве. Оно началось первого августа, в момент, когда не было ни малейшего шанса на успех.

  • Ноты песни на заречной

Ответственные за проведение восстания лица избегали всяких контактов с Армии, не желая координировать свой действия с её действиями. В ходе успешного наступления, которое продолжалось уже несколько недель подряд, советские дивизии освободили всю Белоруссиюи четвёртую часть территории Польши, а к концу августа после тяжёлых кровопролитных боёв вышли к пригороду Варшавы Праге, расположенному на правом берегу Вислы. Верховное командование вермахта бросило для контрудара четыре отборные танковые дивизии, которым удалось потеснить советские войска, однако ненадолго.

В конце августа передовые части й армии вышли к Висле южнее польской столицы на участке шириной в сорок километров. В конце сентября генерал Бур-Коморовский отдал приказ подчинённым войскам, принимавший участие в восстании, на безоговорочную капитуляцию. Последний очаг восстания был подавлен.

С коварной целью вбить клин между польским народом и Советской Армией и спровоцировать заранее разработанный конфликт между партнёрами по антигитлеровской коалиции реакционные круги тогдашней Польши без зазрения совести пошли на грубый обман жителей Варшавы, которые проявили в борьбе против фашистов беспримерную храбрость, патриотизм и самоотверженность.

В результате этого обмана двести тысяч мирных варшавских жителей стали жертвами эсэсовского террора, а город был так разрушен, что от него не осталось камня на камне.

Там мы будем в безопасности, господин обер-лейтенант. Посмотрев друг на друга, оба усмехнулись. Кроваво-красное солнце, склонившееся к самому горизонту, ярко освещало равнину, которая казалась бесконечной. На самом горизонте вырисовывался силуэт далёких Карпат, за которыми, километрах в ста, находился Пресбург, а за ним, километрах в семидесяти. В простом крестьянском доме с низкими потолками стоял приятный полумрак.

Евгений Кунгуров. Песня из фильма "Весна на Заречной улице"

Над маленьким окошком нависла серая соломенная кровля, образовав вокруг, всего дома своеобразный защитный козырёк от дождя. В курятнике деловито возились куры. Картина была вполне мирной, и, если бы не новобранцы, которые, стуча котелками, спешили к полевой кухне, ничто не напоминало бы здесь о войне. Зеехазе достал сигарету и прикурил её от спички. Тогда мы по крайней мере знали, что уже не сможем дальше продолжать войну.

Генгенбах удивлялся тому, что Зеехазе, когда он вёл разговор о чём-нибудь важном, никогда не говорил на берлинском диалекте. И мы должны этим воспользоваться. Нам нужны командировочные предписания. Достать их — твоя забота. Мол, так и так: Генгенбах погрозил ему кулаком. Однако ты не должен забывать того, что из меня не очень скоро выбьешь чушь, которую так долго вдалбливали мне в голову все, начиная с Геббельса и кончая вахтмайстером Куннбертом Монзе.

Если хотите знать моё мнение, то я — за поездку на нашей старой малолитражке, с помощью которой мы будем более подвижны и, следовательно, скорее найдём прореху, чтобы перемахнуть через линию фронта. А ты не забыл, что тогда сделали с Людвигом Линдеманом?

Генгенбах понимающе кивнул и проговорил: Затем ему припомнились события, происшедшие 3 сентября года в Камбре. Зеехазе, Генгенбах, Линдеман, обер-лейтенант Клазен и ефрейтор Мюнхоф. Они только что форсировали Сену.

Дембельский аккорд

Плот, на котором они под покровом ночи переправились на противоположный берег реки, был сколочен на скорую руку из пустых бочек из-под сидра и досок от кузова развитого грузовика. Когда плот оказался на самой середине реки, их обнаружил гитлеровский пулемётчик и тотчас же открыл огонь. Им ничего не оставалось, как быстро нырнуть под воду и находиться там столько, сколько позволяли их натренированные лёгкие. Добравшись до противоположного берега, они разошлись в разные стороны.

Клазен и Мюнхоф открыто не решались выступить против гитлеровцев, хотя прекрасно понимали, почему это делают их коллеги — антифашист Зеехазе, Генгенбах, решивший отказаться от своего офицерского прошлого, и вахтмайстер Линдеман, который вообще терпеть не мог эту разбойничью войну с проигранными сражениями и печальным, таким близким уже, эпилогом.

Тогда-то на берегу Сены они и расстались. Поток отступающих гитлеровских войск нёсся к Сомме. Никто ни у кого не спрашивал, из какой они воинской части, с какой целью и куда двигаются. В вышестоящих штабах понимали, что все эти абсолютно неуправляемые потоки будут остановлены на берегах реки Маас или на линии Западного вала, что там вся эта масса будет заново перетасована и переформирована.

Третьего сентября они оказались на аэродроме в Камбре, где собралось огромное количество эсэсовцев и всяких чинов, жаждущих поскорее очутиться на родине. Сначала самолёты летали на Брюссель или Льеж, а затем на старый кайзеровский город Аахен. Все полагали и надеялись, что так далеко, то есть до границ Германии, противник не сможет их преследовать. Потом наступили самые мрачные дни, вернее, вечера. И ехали они отнюдь не по железной дороге, по которой уже невозможно было проехать из-за отсутствия паровозов или из-за неисправности железнодорожных путей.

Ехали они на обыкновенных велосипедах, с рюкзаками за плечами. Они ползли следом за бронеавтомобилями и колоннами машин, которые двигались в восточном направлении, домой, в рейх, к своим матерям и близким, ютившимся, среди развалин разбомблённых городов. Монтгомери, отличавшийся страшной медлительностью, вряд ли был способен догнать их со своим бронированным кордоном, да и вряд ли он стал бы преследовать их вплоть до почти забытой границы Бельгии, ощетинившейся рядами противотанковых препятствий и укреплениями Западного вала.

Соединения генерала Паттона, действовавшие южнее на линия восточной границы Франции, также держались на известном расстоянии от отступающих… Короче говоря, они двигались на своих велосипедах относительно спокойно, со скоростью двадцать километров в час, и надеялись укатить даже дальше тех, кто ехал на машинах, в которых вот-вот могло кончиться горючее.

Благо ночи стояли тёмные, а с рассветом, когда самолёты противника начинали кружить в воздухе, угрожая не только колоннам машин, но даже одиночным машинам, самым надёжным средством передвижения становился велосипед… Знай только крути педали — и подальше от этого Камбре. На аэродроме в полуразграбленных помещениях они всё же кое-что нашли: Все здорово проголодались, а о жажде, мучившей их, и говорить не приходилось.

Сразу же набросились на еду, и никто не помешал их ночной трапезе. И вдруг под столом, среди разбитых винных бутылок, Линдеман нашёл совершенно новенький Железный крест первого класса. Но тут Зеехазе отвёл руку вахтмайстера и, содрав с себя Железный крест с серебряным кантом, бросил побрякушку фюрера на стол, как раз в винную лужицу, где уже валялась колбасная кожура: И то ношу только, так сказать, для маскировки, дружище Линдеман.

Все засмеялись и начали есть, чтобы набраться сил для предстоящей операции, а за час до полуночи тронулись в путь. Всё их вооружение состояло из трёх автоматов. В Камбре повсюду были вывешены белые флаги. Это ничейная земля, и здесь лучше всего флагами обезопасить себя от возможной мести.

Та ночь показалась им намного длиннее, чем предыдущие. Было темно, и головной велосипедист менялся через каждые четверть часа. Наконец над горизонтом появилось бледное зарево. Всё равно какому… Ещё не рассвело, как вдруг кто-то грубо окликнул их из темноты: Окрик был таким, что невозможно было понять, кто кричит: Генгенбах и Линдеман, мгновенно потушив фонарики, свернули с дороги в сторону.

Зеехазе кубарем скатился в придорожный кювет. Но и на него никто не откликнулся, и тогда мелькнуло несколько вспышек и раздались выстрелы. Зеехазе открыл ответный огонь. Рядом с ним, судя по силуэту, лежал Генгенбах, который тоже стрелял. И цель у них была одна: Вскочив на ноги, Линдеман водил автоматом из стороны в сторону, стрелял длинными очередями, словно собирался уничтожить всю систему противника, а затем бесследно растаять в предрассветной полутьме.

Неожиданно Зеехазе почувствовал на своей спине такую тяжесть, что не смог даже пошевелиться. Был схвачен и обер-лейтенант… Рассвет 4 сентября года оказался для небольшой группы смельчаков печальным.

Спустя несколько минут их уже похлопывали по плечу. Здорово же вы дерётесь! Значит, у фюрера ещё не перевелись настоящие национал-социалисты и бравые солдаты, которые борются до последнего! Слава богу, что всё обошлось благополучно… Такой неуклюжей похвалой офицер войск СС приветствовал Генгенбаха и Зеехазе.

Он ещё раз в знак своего особого расположения похлопал обоих по плочу и добавил: В пылу перестрелки незамеченным исчез Линдеман: Генгенбаха и Зеехазе привели на сборный пункт их собственной дивизии, в состав которой входил и полк. Кольцо окружения противника тем временем сжималось всё теснее. Прорвать его уже по было никаких шансов. Итак, попытка Генгенбаха и Зеехазе дезертировать закончилась неудачей.

Вскоре их направили в Венгрию, где они попали на участок фронта, расположенный северо-западнее Будапешта, между Комаромом и рекой Питра.