Кобяков за рекой знакомый голос слышится

за рекой знакомый голос слышится mp3 скачать или слушать бесплатно онлайн, 6 песен

кобяков за рекой знакомый голос слышится

За рекой знакомый голос слышится, И поют всю ночку соловьи. Сердце 廖 昌永 Ляо Чан Янг - 小路 Соловьи (За рекой черемуха колышется). Все MP3 . Аркадий Кобяков - Под окном черемуха колышется" (акапелла) кафе Жара. Е. Ваенга "за рекой знакомый голос слышится и поют всю ночку соловьи" · 03 Аркадий Кобяков - СОЛОВЬИ · Весь город развернулся перед ними, раскинувшись по берегам реки. . На тротуаре раздался знакомый дрожащий голос: .. продолжал Кобяков, делая вид, что не слышит слов Малышева.— А вы кричите: землю отобрать и.

Ольге уже было семнадцать, Мишке — на год меньше, и Любе — восемью. Могла бы и уняться, но и бровью не дрогнула. Сказала строго и отвернулась. Генка не против был — хочет, так. И вот годовалый Лешка бегал теперь общим любимчиком. Дома было все в порядке. В августе с Мишкой икру пороли. Раньше он этим не занимался, но тут менты сами предложили. Рыба как никогда дуром перла, вот и… рук, видно, не хватало. Но деньги деньгами, а неприятный осадок остался. Генка до мозга костей был охотник и вырос на том, что в тайге ничего не должно пропадать даром, а тут своими руками загубил столько рыбы.

Больше двух тысяч самок — Мишка высчитал. Не то, чтобы он никогда раньше икру не порол, бывало, конечно, и часть рыбы выкидывалась, естественно, но когда бросали всю, это было чересчур. Да и непонятно — менты, которые должны были охранять рыбу от него, сами его на эту рыбу поставили. Что-то неправильно менялось в жизни. Кто-то же должен следить, думал Генка, нам только дай… Он переживал это дело и вспоминать не любил. На соболе по-нормальному столько же можно было взять.

И это были совсем другие деньги. Но теперь и они почему-то казались Генке нечестными. Он инстинктивно опасался, что и здесь на его охотничьем участке объявится кто-то, кто все испоганит. Костер прогорел, уха уже не кипела, оседала прозрачная. Под красноватым жирком томились разварившиеся рыжемясые куски гольцов. Генка бросил два листика лаврушки и снял с углей. Сигаретку подкурил, сидя на корточках у костра и думая о чем-то.

Ему неприятно было вспоминать ту попусту загубленную рыбу — суеверья всякие лезли в голову. Если бы легально ловили, вся бы пошла в. Собаки, дремавшие на солнце, поднялись и заворчали в лес. Айка молчала, настроив острые уши. Генка прищурился на склон сквозь облетающие полупрозрачные листвяшки. Тишина стояла, только одинокий тихий комар звенел у уха.

Люди тут редко бывали, медведь должен был уже залечь, хотя какие-то болтаются еще… Можно было бы лохматого, подумал, собакам в приварок. Участок у Генки, как и у всякого штатного охотника в их районе, был большой — больше восьмидесяти тысяч гектаров. В других местах, где соболь был не очаговый, и по двадцать тысяч хватало, но у них зверек держался по ключам и речкам.

По верхам, гольцам, да сыпунам его не. На пятьдесят километров весь правый борт Юхты был Генкин. Два зимовья у них с Сашкой были общие: Сашка, правда, пьяный разбился насмерть на машине три года назад, и в прошлом году на его участок заезжал москвич Жебровский. На вертолете залетал, и обратно вертушкой выдергивали, кучеряво, видно, по деньгам вышло.

Странный был этот Жебровский. Не бедный, весь мир объездил, а зачем-то взял участок. В этом году опять приехал, домик купил в порту и собирался на промысел. Генка пытался представить, что Жебровский так же, как и он сам, любит тайгу и охоту. И даже вот это промысловое одиночество.

Трудно было такое представить: Жебровский, вроде и простой в общении, без понтов, промыслу учился внимательно и своим делился — Генка кое-какие мелочи у него перенял, — а все же был другим. Слишком городским, что ли? С Трофимычем, например, намного проще. У Генки на участке одиннадцать зимовий стояли, и почти все по Юхте, на впадении в нее ключей и притоков. Так, не торопясь, с работой поднимался он от зимовья к зимовью, открывал капканы, готовил рыбу на зиму, стрелял глухарей, рябчиков и куропаток на приманку, приводил избушки в порядок.

Базовое зимовье стояло примерно посередине — на Каменной. Сейчас он переходил с Каменной на Секчу. В семь утра вышел. Собак взял, карабин и по холодку — руки и уши мерзли — двинул знакомым путиком над рекой. Генка, довольный, что рано вышел и впереди длинный день, посматривал в сторону речки, в темноте ее не видно было, только глуховато доносился шум осторожной осенней воды.

Тропа, обходя прижим, забирала и забирала круто вверх. Переход до Секчи был шестнадцать километров. Путик сначала тянулся берегом Юхты, километров через десять делал петлю вверх по ключу Нимат.

Генка рассчитывал подняться в самые верховья ключа, посмотреть там зверя, а если ничего не будет, перевалить небольшой отрог и спускаться уже по соседней долинке в избушку на Секчу.

Часам к трем-четырем рассчитывал быть в зимовье. Собак он отпустил, решив, пусть уж будет, как. Приличный мороз, думал Генка, время от времени потирая зябнущий нос. Путик выскочил на старинную якутскую тропу.

  • за рекой знакомый голос слышится mp3 скачать или слушать бесплатно онлайн, 6 песен
  • Воля вольная

По Юхте, частично по его участку, раньше шла дорога в Якутию. Веками тут кочевали эвены с оленями, потом неуемные казаки проложили свой путь, ища выход к океану. Много чего тут перетаскали. На восток шли — сплавлялись по Рыбной и Эльгыну, обратно в Якутию поднимались через Юдомское нагорье этим сухим путем по Юхте.

Экспедиция Беринга заносила с материка на океан всю оснастку для кораблей. По Эльгыну дорога была короче, но с двумя высокими перевалами.

У Генки непростое было отношение к этой тропе. Ему не нравилось, что по участку когда-то толпы бродили… Иногда даже казалось, что вот сейчас из-за поворота вывернется караван в двести-триста вьючных лошадей.

И все это у тебя на участке. Или вообще настанут какие-то времена, и тут снова будут ходить и ездить, кому не лень. Последние, кто пользовались тропой, были пастухи, гонявшие летом оленей на якутскую сторону. Это было лет пятнадцать-двадцать назад, когда живы были колхозные оленеводческие бригады. С тех пор позаросло местами. Генка спускался тропой к Юхте, на повороте был затесан столб, на котором остались цифры, написанные зеленой краской.

Генка не раз уже рассматривал такие столбы, пытался представить, кто и в какие далекие времена спиливал живое дерево выше человеческого роста, чтобы и зимой видно. И что это за краска, что до сих пор цела?

За Рекой скачать музыку бесплатно и слушать онлайн Страница 3 - песни

Столбы обозначали почтовый тракт и стояли километров через десять. Еще довольно большие срубы, обрушенные уже, остались на месте таежных станков. На его участке их было три, горы старинных бутылок рядом валялись, из-под спирта. Работы по тропе было немало, и это удивляло Генку. Ему казалось, что если сейчас народ такой несознательный и шагу лишнего не ступит ради общего дела, то лет назад человек и вообще должен был быть кое-какой.

Генка остановился, прикидывая, как непросто пилить или рубить такой путь. Некоторые вековые лиственницы помнили те времена: Коваными топорами, да ручными пилами… если человек десять, то не меньше недели должны были ворочать этот спуск к реке.

Припрягут дорогу делать или тащить чего-нибудь через перевалы… Но потом все равно соглашался — на недельку интересно было. Как тогда люди жили? Дорога дальше переходила по перекату на другой берег к Трофимычу. Два года дед не охотился. Сдал, согнувшись ходит, и глаза, как зимняя вода… Прошлый год, такой вот, крючком, а ползал, собирался… Но не заехал.

Переволновался, видно, инфаркт выловил. В этом опять шмотки перетрясал, по забору развешивал. Заходил несколько раз, по мелочам спрашивал, но понятно было, что не терпится старику. Лучше уж у дочки под боком. Все поухаживает… Дед невнимательно ее слушал, думал о чем-то, видно было, что он много об этом думал и ему неохота на эту тему разговаривать, но вдруг поднял голову на Генку, крючковатыми пальцами дотянулся до сигареты, дымящейся в Генкином рту, фильтр оторвал и бросил к печке.

Ему после инфаркта строго-настрого запрещено было курить. А околеть там — это. Лучше, чем тут лежать. Он опять замолчал, осторожно затягиваясь сигаретой. Человек, когда слабеет, всегда под крышу лезет. Придут, а там я… — равнодушное стариковское лицо чуть сморщилось, — нехорошо… а в тайге-то ничего — волки найдут, птицы растащат по участку… Это ничего… Мой же участок. Я там все знаю.

Через три часа Генка подошел к ключу Нимат. Поднялся до дерева, которое когда-то сам свалил через ручей. Лучше не было у Генки места. Всего три капкана ставил, а меньше, чем пять соболей, не ловилось на нем, а бывало и шестнадцать за сезон.

Генка вытер пот, зашел в воду, дотянулся до капкана и стал его разрабатывать. Он любил так ставить: Приманку привязывал с двух сторон. Зверек, попавшись, повисал на тросике над водой — здесь никогда не замерзало. Генка достал из рюкзака полиэтиленовый кулек, в котором несколько дней уже квасились рябчики, порубленные пополам.

Запах был такой, что даже Чингиз отвернулся и отошел в сторону. Насторожил и сел перекурить. Нимат впадал в Юхту небольшим гадыком [5]густо с обеих сторон заросшим ольхой и тальниками.

Андрей Бандера - "Соловьи" (За рекой знакомый голос слышится и поют всю ночку соловьи ...)

Отнерестившаяся рыба лежала на дне, запорошенная илом, вдоль другого берега совсем недавно, может и ночью, наследил мишка. Не будет он его сейчас жрать, подумал Генка, — ореха полно в стланиках. Он поднял сапоги, перебрел илистый гадык и рассмотрел следы. Медведь был крупный и рыбу действительно не ел.

Генка докурил сигарету, бросил бычок, растоптал его по привычке в пыль и задумчиво посмотрел на небо, а потом в тайгу, куда ушел медведь. И поглядывал на то же самое солнышко. Александр Михайлович был высокий и толстый мужчина с небольшой уже одышкой, красноватыми, в синюю прожилочку, щеками.

И чуть строгими, чуть хитрыми, но в целом спокойными глазами человека, который цену себе знает и почти не беспокоится по этому поводу.

кобяков за рекой знакомый голос слышится

Толстые, крепкие руки легко держали тонкий обод руля и уверенно втыкали передачи. Начальник милиции был человек незлой, вопросы решал не как положено, а по-свойски, то есть много чего мог простить, и в поселке к нему относились неплохо. Мог по случаю и стакан опрокинуть с работягами и занюхать корочкой хлеба, а мог какому-нибудь наглому бичу за дело и оплеуху закатить… чем сажать-то.

Он не был семи пядей во лбу и не был сильно жадным, а это неплохое сочетание для начальника. Вот и сейчас Александр Михайлович мурлыкал что-то себе под нос, не обращая внимания на Гнидюка.

Настроение у него было хорошее, а может, даже и очень хорошее, и он слегка волновался. И немного побаивался одному ему известной вещи. Его переводили на материк замначальником УВД в небольшую южную область, вопрос, в какую именно, пока не был решен окончательно.

Это было повышение, с еще одной звездочкой, полковник — это почти генерал, но главное — ответственности было сильно меньше. Он пребывал в том легком, вольном состоянии, когда местные застарелые вопросы, вообще все происходящее вокруг волнует уже не так сильно и мысли летят куда-то в новые приятные дали, с другой же стороны, эта же легкость, омывая привычную знакомую жизнь, заставляла грустно сжиматься сердце.

Нравилась ему эта вольная поселковая жизнь, которой он, как ни верти, а был хозяин. Позавчера только проводил комиссию из Москвы. Все прошло, слава богу, на водопад слетали, с вертолета медведей погоняли из калашей, а попили так, что Тихий сам потом полдня отлеживался, — чуть живые мужики поехали и, кажется, довольные. Девки только пересолили в конце, вразнос пошли, ну это ладно, бывает, успокаивал себя Александр Михайлович и даже отчасти рад был — общие с начальством мужские грешки чаще всего на руку бывали.

Приехали незнакомые совсем, а уезжали как свои парни. Телефоны, дружба, помощь в главке, туда-сюда… Но волновался начальник милиции не по этому поводу. В свои пятьдесят два Тихий все еще ходил в холостяках.

И теперь, понимая, что из поселка придется уезжать, рулил на прииск забирать Машу. Три года они уже были вместе, и Тихий почти постоянно у нее ночевал, но не женился почему-то. Вчера Александр Михалыч маялся до обеда в своей казенной холостяцкой квартире, рассол пил и все.

И на легкую на подвиги похмельную голову решил ехать за. Рубашку белую достал, утюг включил, ждал, пока нагреется, и воображал, что совсем не худо было бы, если бы она — молодая и красивая — была бы сейчас. Рубашку ему гладила, а он смотрел бы на. И ему было бы приятно.

На шестнадцать лет Маша была моложе. Это Александру Михалычу нравилось, и это же слегка смущало. Даже Гнидюка, недавно присланного из области, с собой. Тот навязывался в попутчики — на его место метил и наверняка хотел выяснить, что к чему. Но скорее всего, напрасно суетился. Место, которое занимал Александр Михалыч Тихий, было уже предложено, а может, и продано где-то там в центре, в главке.

Тихий знал это точно, место надо было освобождать, поэтому и его собственный перевод на материк обошелся ему в копейки. Эти раскормленные, веселые и нагловатые парни из комиссии на самом деле прилетали прикинуть размеры бизнеса. Возможно, один из них и отдал денег за его место. Так теперь обстояли дела. Дорога от моря повернула к сопкам и тянулась открытой тундрой с невысокими кустарниками.

Озерки поблескивали на солнце, болотца рыжели и краснели мхами. Вскоре машина начала подниматься наискосок склоном сопочки, негусто поросшим кривовастой лиственницей. Ветры с моря калечили деревца: Александр Михайлович всегда об этом думал: Он даже купил ей кольцо с прозрачным камешком, специально заказывал в городе.

Коробочка чувствовалась острыми уголками в кармане кителя. Тихий улыбался довольно и посмеивался сам на себя — он никогда ничего такого ей не дарил. Да и вообще не дарил, как-то не принято. Толстая двойная морщина продолжала нос до самых корней волос и делала его главным на лице. Александр Михайлович повернул на себя зеркало заднего вида — у него все было нормально: Машина поднималась все выше и выше, и тундра и море открывались во всю немыслимую даль и ширь.

Было солнечно, море огромно синело за горизонт и казалось теплым. Не хотелось уезжать из этих мест, будь его воля, не поехал бы, даже в отставку подписался бы по здоровью. Но… в последние два-три года — черт его знает, как и вышло-то, Семихватский все со своим барыгами, — Тихий поднял прилично денег. Бизнес в районе пошел… то там, то сям нужна была его поддержка… он, правда, и знать про нее особо не знал и сам никуда не лез, всем рулил зам по оперативной работе капитан Семихватский.

Вертелся, давил и крышевал коммерсантов. Тихий посмотрел на Гнидюка. Тот немедленно улыбнулся в ответ так, что неприятно. Этого тоже не просто так сюда засунули. Со служебными квартирами химичил в области.

Под окном черёмуха колышется - смотреть онлайн на glycgardasu.tk

Своих же товарищей обирал… — Тормознемся покушать, Александр Михалыч? У меня жена собрала… — Гнидюк кивнул на сумку на заднем сиденье. Тихий продолжал думать о нем и, видно, с каким-то особенным интересом смотрел.

Дорога выровнялась и пошла вдоль склона. Слева сквозь невысокие деревья синело море в сизой осенней дымке. Александр Михайлович, засмотревшись, чуть не проехал поворот. Затормозил, сдал назад и увидел, что съезд на поляну, где всегда выпивали, завален упавшей листвяшкой. Он заглушил мотор, улыбнулся чему-то и тяжело полез из машины. Гнидюк тоже выскочил и сунулся на заднее сиденье за своей сумкой. Александр Михалыч видел, что нагловато, поперек оставляет машину, да и опасно — поворот недалеко, но тут же и бросил эту мысль: Он потянулся, разминая затекшие плечи и ляжки.

Почему-то хотелось показать Гнидюку, что он тут вполне хозяин и никого особенно не стесняется, может и машину, как ему нравится, оставить, но соображение это было случайное, не особенно Тихому свойственное.

Шурясь на прохладное осеннее солнце, он думал о своей подруге, почти жене, что она совсем уже рядом и что ей нравилось, когда он бывал слегка выпивши. И ему тоже нравилось, когда он бывал с ней слегка выпивши. Тихий открыл дверцу багажника и, сняв китель и галстук, прямо на белую рубашку надел ватник. Прихватил на одну пуговицу на пузе и достал из кармана граненый стакан. С таким спокойным и серьезным лицом достал, как будто во всех ватниках в правом кармане обязательно есть стакан. Это был вполне еще симпатичный мужчина.

Высокий, крупный, всю свою жизнь толстел он хорошо, ровно, везде толстел, и оттого казался здоровее и. Только после пятидесяти его потянуло вниз сразу в нескольких местах.

Щеки, пузо вдруг появилось над ремнем, и не просто появилось, а прямо раз — вывалилось и висело. И задница — откуда взялась?

Сила, правда, осталась прежней. Так он сам о себе. Особенно, когда слегка выпивал. Из чехла вылезли алюминиевые трубки и встали враспор.

Тихий с Гнидюком не раз уже выпивали, но все в компаниях, и теперь подполковник ясно видел, что Гнидюк в этом вопросе так.

Может, и не запойный, но слегка уже алкаш. Сейчас ему так хотелось выпить, что ничего вокруг не. Васька Семихватский, тот бы картину выдержал — полежал, на небо, на тундру поглядел бы, на начальника своего глянул, как на отца родного… Тихий бросил на землю тулуп, улегся, подперев локтем толстую щеку, и наблюдал, как майор раскладывал закусь.

Анатолий Семенович разлил водку. Стол был накрыт не по-поселковому. Все завернуто в фольгу: И взялся за свой стакан, налитый до половины. Это была его доза. Тихий неторопливо, с удовольствием выпил, как пьют воду в жаркий день, выдохнул неспешно и прислушался к. Он вообще не понимал, как люди могут пить рюмками — не слышно же.

Вот сейчас он отлично все ощущал: Он снисходительно и даже с жалостью посмотрел на Гнидюка, жующего полным ртом. Не могу к местной привыкнуть, паленой много! Может, и вся паленая, спирт-то тогда в цистернах… технический был… Тихий махнул рукой, останавливая: Двадцать пять процентов готовы откатывать, если остальные каналы перекроем… — пояснил Гнидюк.

Тихий не стал ничего спрашивать. Не его это было. Васька Семихватский пару раз в месяц приносил в конверте: Тихий шуток этих не принимал, а спрятав конверт, морщился, хмурил брови на озабоченном лице, тер кулаком стол и начинал говорить о чем-нибудь постороннем.

И вскоре уже злился на Ваську, что что-то не сделано. Васька все это хорошо знал и либо молча и нагловато поглядывал на начальника, либо просто уходил, говоря, что ему некогда. После этих конвертов Тихий поначалу плохо спал, прятал их и перепрятывал, два таких конверта с баксами даже по пьяному делу в печке сгорели, но постепенно привык. Человек к приятному быстро привыкает. Степан Кобяков на полном газу давил на вездеходе с прииска: Степан возил продать икру, но приисковые предложили полцены.

Он постоял, глядя себе под ноги, потом молча залез в кабину, газанул, разворачиваясь на месте так, что аккуратный иностранный вагончик завхоза затрясло и заволокло синим дымом. Степан хоть и пошел красными пятнами по загорелым щекам, а все же ехал не особенно раздраженный — у приисковых были свои резоны.

Свинские, конечно, потому что в городе, куда у них почти каждый день летал свой борт, икра стоила в два раза дороже, чем он им отдавал, но таких, как он, было полпоселка, и многие наверняка сбрасывали цену еще ниже. И он бы сбросил, но этот жирный завхоз вел себя совсем уж нагло. Улыбался, глядя в красные от усталости Степановы глаза, понимал, что если этот мужик, рискуя, попер в такую даль икру, то вряд ли повезет ее обратно.

С Кобяковым, ни разу в жизни не нажившимся на чужом труде, так нельзя. Деньги, законную долю барыг, он, скрепя сердце, признавал, но таких вот, которые еще и приподняться над тобой пытаются, не любил.

Был и еще повод для досады: Он придавил рычаги, вездеход захлебнулся воем, сильнее загремел железом и запрыгал по колеям и ямам. Эту икру он вывез из тайника с речки, целые сутки, почти без сна, давил почти двести километров по тайге и теперь, ни о чем не думая от усталости, ехал прямиком в поселок.

Там ее легко можно было устроить, менты брали свои двадцать процентов, и делай что хочешь, но Кобяков даже не смотрел в их сторону — с ментами он дел не имел. Гаишникам права показывал, а если те начинали выеживаться, бросал ключи на сиденье и уходил пешком.

Гаишники, их на весь район было четыре человека, об этом знали и не останавливали. Новая, пробитая золотарями, спускалась в тундру, пересекала ее и шла берегом моря, старая заворачивала на склон сопки.

Кобяков на секунду задумался и свернул на старую — так было короче. Когда тягач с лязганьем и скрежетом вывалился из-за скального поворота, Тихий с Гнидюком, выпив и закусив, садились в уазик… Гнидюк что-то громко рассказывал и смеялся, и Тихий первым увидел тягач. Он так и замер у дверцы, только рука, успевшая схватиться за руль, машинально сжалась, а Гнидюк с неожиданной для его задницы прытью отскочил в кусты.

Одна фуражка осталась на дороге. У самого бампера замер вездеход. Заюзил коротко по грязи, клюнув сильно вперед, с лязганьм осадил и заглох. Степан ударился плечом, чуть не высадил башкой боковое стекло, отер кровь с вздувшейся на лбу шишки и нашарил замок зажигания.

Он только теперь понял, что не проехать было, но недовольства не показал, а стал сдавать. И тут Гнидюк выскочил из кустов, матерясь много и суетливо, на ходу подбирая шапку с земли… кобуру расстегивал зачем-то. Кобяков, отъехав, остановился, хмуро глядя на начальников.

Тихий узнал его и стал садиться за руль, чтобы уступить дорогу. Гнидюк же, думая, что водитель испугался, чуть не сбив начальника милиции, схватился за рукоятку дверцы. Лица водителя он не видел из-за бликов на стекле. Дверца не поддавалась, наконец он распахнул. Степан смотрел на него, прямо и не мигая, и Гнидюк потерялся. Немного таких взглядов встречал он в своей жизни. И это, как потом вспоминал Тихий, была его первая ошибка.

И может быть, все как-нибудь и рассосалось, если бы Гнидюк совсем уж не наступил на грабли. Боясь смотреть в глаза Степану, он отступил пару шагов, неожиданно ловко заскочил на гусеницу и стал задирать тент с ящиков, привязанных за кабиной.

Так в поселке никто не сделал бы, ни один самый последний мент. Кобяков понял, что его принимают, он еще не знал почему, вообще все непонятно.

кобяков за рекой знакомый голос слышится

Вспыхнули только в мозгу недобрые усмешечки Васьки Семихватского, что они все равно его накроют. Кровь ударила Степану в голову. В руках с громким щелчком соскочил с предохранителя короткий кавалерийский карабин.

Тихий, не ожидавший ничего такого, спокойно сел за руль, нащупывал ключ по карманам. И только когда увидел, что Гнидюк, трусливо наклонившись, бросил пистолет себе под ноги, вывалился из уазика и двинулся к вездеходу. Небритые щеки бурыми пятнами… — Ты что, сука, ты… — Лицо подполковника начало багроветь. Челюсть полезла вперед, как у бульдога. Пуля взорвалась у ног начальника милиции, обдав грязью его большую фигуру.

По лицу поползли серые капли, и вся парадная рубашка и китель пошли мелкой крапинкой. Гром выстрела летел по тайге. Подумал еще, что все равно не заряженный. Два вороненых табельных пистолета лежали в луже. Лицо Тихого было хмурое, грязное и слегка растерянное, он забыл уже, когда бывал в таких ситуациях. Гнидюк развел и приподнял руки, вжал голову в плечи и медленно отступал за спину начальника. Кобяков опустился в люк, бросил карабин на сиденье и надавил на рычаги.

Танкетка взревела, пустила синюю вонючую струю. Уазик, освобождая дорогу, заскользил боком и покатился по грязи к обочине, уперся на секунду в тонкую листвяшку, сломал ее и неторопливо завалился на склон сопки, по кустам жимолости, круша нетолстые деревья.

То колеса растерянно взлетали, то синяя, покореженная крыша. Тихий с серым лицом сидел на поваленной лиственнице, из-за которой все и получилось, и старался не смотреть на Гнидюка.

Таблетку зачем-то достал, хотя ничего не болело. Скулы сводило от злости на этого мудака. Всем видом показывая, как они глубоко ушли в грязь и как ему трудно. Сука, какой же трус, с отвращением отвернулся Тихий.

Как до майора дослужился? Он прямо не мог смотреть в его сторону, куда с большим бы удовольствием он на Кобяка сейчас посмотрел. Покалякали бы… Тихий ярился на Кобяка так, что кулаки сами собой сжимались, и ему очень хотелось бы его догнать, но и кто во всей этой чушне виноват, тоже было абсолютно ясно.

И он невольно оказывался на стороне мужика, которого готов был разорвать и которого теперь надо будет наказывать. Он был бы совсем жалок, если бы не змеиная подлость, прятавшаяся в глубине глаз. Он встал, от недоумения качая головой, и пошел к краю дороги. Машина лежала метрах в десяти всего, уткнувшись в дерево и кверху колесами. Тросом зацепить… Дело надо было замять, Кобяка найти и разобраться.

Машину восстановит… никуда не денется… Он твердо так решил, осталось только этому толстожопому сказать, чтоб молчал, да говорить не хотелось. Тихий исподлобья наблюдал, как Гнидюк тащит по грязи пистолет, похлопал себя по карманам. Телефон остался в машине. Только коробочка с кольцом нащупалась. Он открыл было рот, чтобы послать майора вниз, как услышал шум мотора, и тут же из-за кустов и скалы выкатилась вахтовка.

Я не справился, пьяный… — сказал жестко, не глядя на майора, и решительно направился навстречу машине. Водитель высунулся из окна. Тихий хотел сначала развернуть их и ехать на прииск, но пока шел, передумал и решил вернуться в поселок. Водитель смотрел не на него, а на Гнидюка. Дверь с другой стороны открылась, из машины вышел завхоз прииска.

Кобяков, сбросив уазик, даже не обернулся на ментов, как два пня застывших на дороге. Лицо было привычно спокойно, потемнело только, да глаза сузились сосредоточенно, кровь же бурлила так, что руки на рычагах не держались.

Он не думал о последствиях, о том, что могут повязать в поселке… Ему надо было в тайгу на охоту. Сбросить по-быстрому кому-нибудь икру, закидать в вездеход давно готовые шмотки и рвать на участок. Он так этого хотел, что на время совсем забывал про случившееся, и ему представлялось, как он на легких осенних лыжах бежит по первому снежку утречком, а собаки уже орут где-то в сопке.

Подъезжая к поселку — три моста уже проехал — Степан как будто приходил в. Тихий был главным в районе, и просто так это дело не сошло.

До тюрьмы донесся перезвон колоколов, пение царского гимна. Ученикам в школах конфетки дают. С иконами по улицам ходят. Чайник с двойным дном помогал. Теперь о воле Иван знал все: Значение этой кампании предусмотрела Пражская конференция.

Большевики преследовались, но не отступали. Номер 9 от 25 августа года вышел с заметкой из Тюмени: Среди рабочих большое стремление к самообразованию. Был организован сбор в пользу пострадавших на Лене, давший более 60 рублей Есть связи среди солдат, из которых недавно трое арестовано нашли несколько наших листовок.

Отношение товарищей к арестованным сочувственное. И там выходила одна листовка за. Уже год Малышев в тюрьме. Он видел, что Маша огорчена. Оба понимали, что следствию хочется раздуть. От имени Агафуровых Баринов обратился к Чуфаровскому, утверждая, что Иван Малышев необходимый им торговый работник. Чуфаровский жил за счет Агафуровых, поэтому отказать не решился: Но жить в Тюмени не разрешу. Осенью года, когда листья высоких тополей еще струились по ветру, Малышев вышел из тюрьмы.

Царский манифест, мобилизация, проводы солдат на фронт, рев толпы, молебны, патриотические демонстрации с хоругвями заполняли жизнь обывателей Екатеринбурга. Улицы не мощены, не освещены. Выдирая ноги из грязи, Малышев спешил в магазин Агафуровых еще затемно. В конторе ждали его молодые продавцы. Старшие же конторщики сухо встречали нового коллегу. Не пьянствуешь, не материшься и не егозишь перед.

Как-то младшие продавцы не выдержали: А о том, как идет борьба в нашем городе, мы не знаем. В магазин вошел Евдокимов, главный бухгалтер магазина. Малышев, нарочно севший так, чтобы виден был вход, сказал: Евдокимов оглядел подчиненных студенистыми глазами. Высокий, начинающий тучнеть, с длинным серым лицом, он был недоверчив к служащим и по-собачьи предан хозяевам.

Иван, глядя на него, вспоминал Николая Баринова. Интересно, победил ли Баринов страх свой перед революцией? На красном затылке хозяина толстая складка жира казалась еще толще под черной заношенной тюбетейкой. Хозяин сидел сложа руки. Читать он почти не умел; когда Евдокимов угодливо подносил ему бумаги, еле-еле подписывал их; но интересовался газетными новостями. Как всегда, хозяин и сегодня пришел с пачкой газет в руках. И сразу к Малышеву: Иван читал лучше, разборчивее.

Бегло пробежав сводку глазами, Иван начал перечислять пункты, которые оставили русские войска, число раненых и убитых. Огромная цифра ошеломила. Но Малышев, не останавливаясь, перешел к стихам: Я вытащил жребий недальний, Что же ты смотришь, печальный, Ведь в царскую службу идешь?

Если заводский рабочий, Не в силах он больше вздохнуть, То вспомни устав и присягу, Целься верней ему в грудь. Скорей брось винтовку на землю И гласу рабочего внемли, солдат, Народному голосу внемли! Ты здесь убиваешь чужих — у тебя В деревне семью убивают И издали грозно твоя же семья Тебя же, солдат, проклинает В руках у Евдокимова оказалась какая-то новая газета.

Он, помахивая ею, с гневом прочитал: Он резко повернулся к Малышеву. На лице у того было столько недоумения и растерянности, что Евдокимов замолчал. Не знаю, где он. Теперь у всех с ним одна цель: Мы не выпустим из рук винтовку, пока Родина в опасности! Сердце Ивана болезненно сжалось: У него был баритон, и он хорошо владел.

Малышев с гневом посмотрел на. Целый день не мог Иван успокоиться: А слова Кобякова звучали изменой. Ведь Кобяков был близок к большевикам, сочувствовал. А уходя вечером домой, Иван посмеивался: Как бы вытянулись у них лица, если бы они узнали, что мы с товарищами проводим на заводах Урала забастовки!

Делегаты с переговоров вернулись ни с чем: А особняк на каждого не хотите? Горячие лошади были сытые, бока их лоснились, упряжь блестела медными насечками. Грубость главного директора, его несправедливость, хоть и были рабочие с ней знакомы, каждый раз оскорбительна. Язык у него отломится. Вереницей брели к заводскому двору лошади, запряженные в двухколесные таратайки. Во дворе по узкоколейке катили вагонетки с чугунными чушками или кипами сортового железа.

Как в обычный день, завод дышал, звенел, лязгал. Рано утром собрался комитет, который работал негласно в больничной кассе. Входили, выходили все новые люди, счастливо переговаривались. В знак рабочей солидарности Комитетчики быстро покинули кассу.

Перед заводом уже стояла шумная толпа. Гудок прозвучал вторично, возвещая начало митинга. Черные трубы не дымили, это так необычно, что каждый невольно оглядывался на.

Две гимназистки стояли у самой тумбы, которая служила трибуной, и не сводили с Малышева глаз. Обе в строгих формах и с длинными косичками. Черты лица точно выточены.

Другая — бледнолица, белозуба, со вздернутым носиком. Окинув любовным взглядом колыхающуюся толпу, Иван начал: Вся трудовая Россия поднялась. Люди добиваются конца кровопролитной бойни. Мы задыхаемся в дымных цехах, создаем богатства капиталистам, увечимся. Прекращаем работу, пока хозяева не удовлетворят наши требования! Ему напыщенно ответил длинный человек в очках, с редкой бородкой клинышком: Святое служение Родине хочет обесчестить! На площади поднялся гневный шум: Малышев быстро шел какими-то переулками, не решаясь оглянуться.

За ним слышались отчетливые шаги. Там все было незначительно, не выдавало. А вот в нагрудном кармане — текст листовки. А шаги все ближе. Это не шпик. У того шаги крадущиеся, как у кошки, то исчезают, то возникают. Малышев даже услышал голоса. От сердца отлегло, но он продолжал путь походкой занятого человека.

У коновязи видна лошадь. Перед ним стояли две гимназистки. Малышев знал большевика Юровского, своего помощника по гарнизону. Но он строго поглядел на девочек, не желая поддерживать этот разговор на улице. Смуглянка указала на подругу: Но я тоже с вами… У нас кружок… — А если я не Малышев, а вы, девочки, выдаете и папу, и маму, и кружок в гимназии чужому человеку?. Он медленно направился. Около полицейской будки они взяли его с обеих сторон под руку.

Беленькая, не меняя голоса, продолжала: А уж мама обрадуется!

кобяков за рекой знакомый голос слышится

Полицейский пост остался позади. А как вы знаете? Наверное, снимете листовку с забора, перепишете в ста экземплярах и расклеиваете вместо одной — сотню? Но откуда вы знаете?

Ну, вот что, девочки, все мы выяснили: Если хотите помогать делу, передайте записку по адресу. Малышев набросал в блокноте несколько строк, объяснил, где найти нужный адрес. Девочки, счастливые, тотчас же его оставили. Несколько дней тогда на работу никто не выходил. Только у закрытых ворот завода толпился народ да сновали мимо полицейские. На всякий случай члены комитета по ночам скрывались в чужих квартирах. Малышев не раз в те дни просил у Агафурова отпуск без содержания на день, на два, часто ночевал в лесу, на чьем-нибудь покосе, на берегу.

Пруд тихий, исколотый звездами. Надежды и тревога мешали уснуть: Хозяева удовлетворили их требования, пошли на уступки.

Как приятно было сообщать об этом товарищам! Что в этом особенного? Никто ведь не знает, что на квартире Давыдова они целыми ночами печатали листовки? И как хорошо, что Кобяков не все знал о деятельности товарищей! Река Исеть и два пруда будто притягивали дома, усеявшие их берега. Большой пустырь и лес отделяли город от рабочего поселка Верх-Исетского завода. Невелик поселок, но в нем четыре церкви блестят маковками. Прокопчены крыши домов, высятся, как частокол. За каждым домом — огород.

По вечерам, когда город погружался во тьму, зажигались фонари у заводоуправления, у магазинов, у публичного дома. Сам Верх-Исетский завод как бы втиснулся в берег широкого пруда. С пригорков виднелись его трубы. Дым, выбуривая из них, таял, расползался, прикрывал небо и землю зыбкой пеленой.

За поселком — торфяники, дальше — увалы, покрытые лесом,— все тут знал Иван Михайлович. Уже и лица встречных были ему знакомы. Центром подпольной работы большевиков было правление заводской больничной кассы, в двухэтажном доме верх-исетских рабочих-большевиков братьев Ливадных по Матренинской улице.

В конце рабочего дня на втором этаже этого дома всегда было шумно. Под видом литературного кружка Малышев вел занятия подпольного кружка большевиков. Придя в кассу, он прежде всего увидел глаза Наташи. Кассирша Наташа Богоявленская, девушка с тугой светлой косой, румяна, улыбчива. Зубы у нее с мелкими зазубринками. Ей можно дать лет пятнадцать, не. Отзывчивость этого высокого застенчивого парня привлекала девушку: Ей хотелось смотреть на него, говорить с.

Вот и сейчас она спросила: Один за другим приходили товарищи, усаживались молча у стен. Иван, подмигнув им, объяснил девушке: Так вот, большевики начали страховую кампанию. Царь испугался, издал закон, с тех пор и создаются на крупных предприятиях больничные кассы для оказания помощи рабочим в случаях увечья или болезни.

Увечья — на всю жизнь, а помощь на неделю. Саша Медведев, совсем еще мальчик, худенький, подвижный весельчак, взбивая копну пышных волос, рассмеялся: Ивану этот паренек напоминал ярко-желтый одуванчик. Казалось, он никогда не снимал мохнатой шапки, так густы были его волосы.

Оба председателя были здесь. Николай Давыдов, которого когда-то избрали рабочие, не был утвержден губернатором. Его заменили большевиком Михаилом Похалуевым, который во всем советовался с Давыдовым.

Костя Вычугов, как всегда, привел в кассу свою невесту Любу Терину, румяную, бойкую на язык девушку, и теперь оба они, сидя в углу, громко смеялись чему-то. Саша Медведев сказал девушке: Смотри, как рассердилась — из глаз искры! Пока здесь сидела кассирша, занятия начинать нельзя: Ее оглядывали порой почти враждебно.

А Наташе не хотелось уходить домой, и она без конца проверяла больничные листы, выдачу денежного пособия. Однако в этот день кассиршу вызвал к себе управляющий горным округом.

Такого еще не бывало. Гладко подстриженный, с залысинками. Уши его смешно торчали, серые глаза горячо поблескивали. На этот раз он привел Игоря Кобякова. Смех и улыбки у всех исчезли. А мы тут копошимся, думаем, что наш заговор лежит в основе прогресса. С блестевшим от пота лицом и прилипшими ко лбу жидкими волосами, Кобяков говорил не очень последовательно, не обращая внимания на слова Мракова.

Кулак и бедняк всегда поладят. Кулак же вышел из бедняков! Бедняку прибавить радения, и он через год-два вылезет в зажиточные. Все с той же непоследовательностью Кобяков обратился к нему: Много работаешь, так нельзя! Его неискреннее участие покоробило. Нужно сшибить с этого человека его форс, заставить кружковцев над ним посмеяться, подорвать веру в его бредни, и Малышев продолжал: Пьянство разрушает не только здоровье, но и душу!

Душа-то у тебя, я чувствую, вроде уже сгнила: Белые трясущиеся руки Кобякова ломали карандаш. Надо добиваться легальной рабочей партии, а не дробить силы на работу в легальных больничных кассах или на профсоюз.

Иронически поднял густые брови Николай Давыдов. И о чем говорите? Сейчас здесь начнет работу литературный кружок. Кобяков смотрел на него наглым вызывающим взглядом Вернулась Наташа, запыхавшаяся от быстрой ходьбы, подавленная. Иван подошел к ней: Ну, не плачь, расскажи.

Всхлипывая, Наташа гневно посмотрела на него: Просто господин Рулев так смотрел, так смотрел! Я, говорит, хочу иметь в кассе своего человека.

MUZLO STYLE

И я, говорит, вижу, что такой человек. И еще спрашивал — о чем разговаривают на литературном кружке Я же не остаюсь па кружке. А то, что Иван Михайлович мне о кассе больничной говорил, я господину Рулеву не сообщала, потому что…ведь большевики кассу требуют, а хозяева ее не любят Ему лет тридцать. Черные усики украшали умное выразительное лицо. Говорил быстро, обрывал фразу как бы неожиданно.

И всегда немного шепелявил. Иди доказывай, что не у милашки был О жене Ермаков всегда говорил с улыбкой, как говорят о ребенке. Ермаков — член Екатеринбургского комитета, один из создателей боевых дружин в пятом году. Каждый раз при виде его Малышев вспоминал Киприяна. Везет ему на Ермаковых: Был бы здесь Киприян! Малышев подошел к столу Наташи и сказал ласково: Уже поздно, шла бы домой Мне интересно, когда вы говорите, Иван Михайлович,— ее глаза, большие, серые, не отрывались от Малышева.

У нас большая семья. Прямой тонкий нос, твердая складка губ говорили о внутренней силе. Дуги бровей стояли высоко, отчего взгляд казался удивленным. И уже строго сказал: Наташа нехотя поднялась, с обидой поглядела на. Я ведь тоже на заводе работаю и должна просвещаться! Следом за девушкой пошел, почти побежал Кобяков. У нее к каждому слову — бог. Ты, Иван, позанимался бы с ней отдельно для начала, а то уведут девку в сторону.

Товарищи понимающе переглянулись, кто-то прямым вопросом помог ему: Мобилизованные рабочие Лысьвы потребовали у хозяев завода выдачи денег. А те вызвали полицию. Несколько человек убито,— начал Иван, одолевая непонятное ему самому смущение. Берут тебя в армию, а ты не требуй своей зарплаты. Просили рабочие деньги за две недели вперед для обеспечения своих семей. По ним стрелять начали из окон. Рабочие вооружились кольями, камнями, охотничьи ружья в ход пошли, ну, и осадили заводоуправление.

Свыше ста человек предали военно-окружному суду. Девять — к бессрочной каторге приговорили, тридцать пять — от шести до двадцати лет, многих в ссылку В кассу пришел Анатолий Парамонов, секретарь больничной кассы, которого Иван посылал в село Ольховка, Шадринского уезда, начал рассказывать: А земли не даете! Бей, ребята, по окнам! В русско-японскую войну обманул! Уж если такие углы, как Верхотурье, начинают задумываться, то конец царизма виден! Смотрите — в Надеждинске, Каслях, Шадринске!

Наши оттуда приезжают, интересные вещи рассказывают. После паузы Парамонов угрюмо сообщил: И там нашу линию гни Кричим, что надо использовать каждую легальную организацию, так надо использовать.

Превратим больничную кассу в место явок, собраний большевиков, для агитационной работы. На другой же день Малышев ушел из магазина Агафурова и поступил в больничную кассу секретарем. Наташа, узнав об этом, просияла, хоть и избегала смотреть на. Теперь мы с тобой вместе работать будем, а может, и в литературный кружок тебя примем.

Давай-ка пересмотрим книгу записей о помощи увечным и больным. Теперь мы будем вмешиваться в конфликты между администрацией и членами профсоюза. Словно подтверждая его слова, в комнату вошел рабочий. Изможденное лицо, одна рука болтается, как плеть. Он сразу заговорил, глядя на Малышева: Говорят, что я по собственной вине А где уж по собственной-то Садись, товарищ, рассказывай все Завод искалечит и выбросит человека за ненадобностью и защищать его некому: Больничная касса почти не помогала: Я вот с рукой-то никуда не годен.

Все лежит на бабе,— рабочий выругался и оглянулся на Наташу, добавил: Баба-то почернела вся, как головешка. Малышев попросил его написать заявление о помощи. Рука перышко не держит. Уж ты, Иван Михайлыч, сам или вот барышня пусть напишет. Пока Наташа писала заявление, Малышев вполголоса говорил: О технике безопасности никто не думает!

А все потому, что мы не протестуем по-настоящему. Да и по всей России прокатились забастовки. Тебе почему живется трудно? И всем почему трудно? В мае и у нас, па Урале, тридцать тысяч рабочих бастовало.

А тебя в этой общей пролетарской борьбе не. На нашем Верх-Исетском заводе самые передовые рабочие. Мастеров, которые особо зверствовали, требовали снять. И гудок чуть не целый день шумел, слышал. Когда он ушел, Малышев неожиданно спросил Наташу: Девушка впилась в него глазами, подозревая насмешку. Но лицо его было серьезно, даже печально. А после — дома Мы вместе почитаем евангелие Отец ее — ремесленник, часовщик. В церковь ходили все. Иван понимал, что девушке трудно вырваться. Ведь даже помыслы тайные известны ему, даже волосы на твоей голове сочтены господом.

Нет, он не смеялся. От него исходила добрая сила. Сколько ни смотрела на него девушка, ни в глазах его, чуть зеленоватых и всегда веселых, ни на полных губах не было и тени усмешки. Я и сама врать не люблю Малышев не спал ночь, изучал евангелие. Утром медленно шел к кассе, мимо пруда. Наташа прибежала в кассу, как только затрезвонили к обедне церкви Верх-Исетска. Торжественно развернув книгу, Иван Михайлович уселся за стол, рядом с девушкой. Наташа перекрестилась, поймав его улыбку, недоверчиво сжалась.

Постарайся вдуматься в то, что читаешь. Нам нужно все понять, чтобы никакой тайны не осталось, тогда нам ни бог, ни черт не страшны! Ведь люди боятся только того, чего не знают.

Глава двадцать вторая,— благоговейно начала Наташа. Голос ее, ровный, глуховатый, казалось, шел издалека, дрожал: Малышев, прервав чтение, уточнил: А теперь прочитай вот здесь, у Пилата Накануне народ приходил в храм послушать Христа, а первосвященники с Иудой искали случая втихомолку, не при народе схватить.

А тут вдруг весь народ требует его казни?! Тонкое лицо Наташи было сосредоточенно и строго. Когда он говорил о противоречиях в евангелии, Наташа брала книгу и читала эти места. Убедившись, огорченно всхлопывала руками, будто ее глубоко и безнадежно обманули.

Взгляд Ивана Михайловича, задумчивый и пытливый, волновал. Он и мысли не допускает о том, что раб может не повиноваться! Слушай, что он говорит: Напротив, не скажет ли ему: Станет ли он благодарить раба сего за то, что он исполнил приказание? Так и вы, когда исполните все повеленное вам, говорите: Значит, евангелие утешает народ, убеждает не волноваться, когда его грабят! Терпи, когда тебя бьют!

Не противься этому, но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую! Не тем ли, кто эксплуатирует народ? В глазах ее тоска и страх. Казалось, вот-вот польются слезы. Молчаливая, притихшая, Наташа поспешила уйти. Иван долго сидел в бездействии. Нужно было писать статью в газету о деятельности больничной кассы завода, о помощи, которую получают теперь рабочие, но мыслей не.

Никогда не случалось, чтобы он не мог заставить себя работать. Перед ним стояла Наташа, влажные губы ее вздрагивали. Он сегодня разрушил в ней целый мир, посеял сомнение.

Что-то взойдет на месте утраченных иллюзий? Целую неделю Наташа была подавлена, часто забывалась, сложив на столе руки, вперив в окно пустой усталый взгляд. Как могли, все старались вывести девушку из этого состояния. Ох, и беженцев там! С детьми женщины неделями сидят на узлах.

А барыни наши ходят между этих узлов и тел, брезгливо платья приподнимают и суют по копейке Нет, нам нужно вырвать беженцев из рук буржуазных дамочек.

Помощь беженцам отдать в руки самих беженцев,— произнес Иван, кося глаза на Наташу. Она ничего и не слушала, по-прежнему молча смотрела в окно пустыми глазами. Разговор прервала Люба Терина, одетая в подвенечное платье. Она вбежала в комнату, рухнула на табурет, сорвала с головы свадебный восковой венок и зарыдала: Мы тут собрали денег Люба почти с ненавистью взглянула на.

Я его с подружками в церкви Михаила святого жду. А его все. Батюшка уж приказал выйти, хотел церковь закрыть. А он, мой-то явился, продышаться не.

Я, говорит, все четыре заводские церкви обежал. Не договорились как следует. Ну и ладно бы! Батюшка начал нас венчать. Так мой-то прервал службу Да раз пять так-то. От подружек стыдоба, от родни — еще. Ведь только кольцами обменялись! Ну скажите мне — вышла я замуж или нет? Кружковцы еле сдерживали смех. Сначала хохотнул в кулак один, затем. И вот смех, оглушительный, как рокот, раздался из всех углов.

Наташа, как бы очнулась, окинула всех гневным взглядом. Это же горе навеки! Пойдем домой, Люба, я тебя провожу Иван Михайлович ласково склонился над ней: Не знал я, что у него сегодня такой день! Иди, Люба, к нему домой. Наташа, уходя, не выдержала, рассмеялась сама: Иван Михайлович обедню здесь не хуже любого священника отслужит. Он мне уж все грехи замолил. Иван внимательно посмотрел на ее лицо, на пышные волосы, на ласковые задорные губы. Однако заниматься в следующее воскресенье Наташа не захотела.

Посмотрев в ее лицо, Иван с радостью и гордостью подумал: Осень стояла сухая, мягкая. В переулках ребятишки играли в бабки. На завалинах сидели старики, по площади у заводского магазина, обнявшись, шли под гармошку мобилизованные, пьяно горланили песни, орали угрозы немцам, с которыми завтра их погонят воевать.

Было бесконечно жаль парней: Миновали пустырь, отделявший поселок от города, спугнув на тропке спящих ягнят. На скамейке на Козьем бульвареогражденном штакетником, сидели две гимназистки с невинными глазами. Одна, следя за Малышевым, говорила томно: Иван и Наташа дружно рассмеялись. Он отметил, что она стала проще, веселее.

Еще играли с мальчиками в фанты. Целовались — это как штраф. Ради штрафов и играли. Иван перехватил ее лукавый взгляд и почувствовал, что они чем-то связаны друг с другом. Вода в Исети сверкала, как огонь. Дремали извозчики, сидя на козлах своих экипажей. Человек в солдатской шинели с недоверчивыми глазами ковылял на костыле, медленно и трудно. Малышев, замедлив шаги, тихо спросил: Иван встревоженно взглянул на девушку и удивился: Инвалид, заикаясь, бессвязно рассказывал: